Высота

Во рту был какой-то противный металлический привкус, а горло саднило. Пересилив слабость, я кое-как привел себя в порядок и направился на кухню, где меня дожидался запоздалый завтрак в компании с деятельной тетушкой. Еле-еле управившись с обилием первого и едва выдержав говорливость второй, я покорно стал сносить к выходу наши с матерью саквояжи и узелки. Потом закрыл ставни на окнах и обошел весь двор, проверив все ли в порядке. Не успел я попрощаться с отчим домом, как возле двора остановилась двуколка, и раздался громкий окрик Натана:

— Тетушка, матушка! Пора ехать — дилижанс ждать не будет.

Пока шли поспешные, а потому хаотичные сборы, к нашему дому подъехала Изабель, а потом — и Жюль со своей Аннет. Все домочадцы вели себя смирно, не грызлись, всячески старались угодить тете Ирен и относились к матушке с такой предосторожностью, словно она была из тонкого богемского хрусталя. Необычайно покладистая Изабель льнула к мужу и усердно прятала от меня глаза. Я делал то же, с той небольшой разницей, что держался от брата как можно дальше.

Впопыхах разместив собранные вещи, мы, наконец, расселись сами: я забрался на нашего сивого мерина, тетя Ирен — на кобылку Изабель, матушку же Натан усадил возле себя. К слову, она, даже отправляясь в столь дальнее путешествие, как поездка в Руан, не захотела расставаться со своим рукоделием. Изабель, Жюль и Аннет провожали нас со слезами на глазах и, хочется верить, с раскаяньем в сердцах. Больше я их никогда не видел.

До дорожного перекрестка мы добрались как раз вовремя — дилижанс только начал принимать пассажиров. Мне удалось занять лучшие места возле окна и с помощью брата надежно закрепить наши пожитки. Дорога к Лиону длительностью более суток обещала быть относительно легкой — погода стояла чудесная, дорога после последнего дождя уже начала немного подсыхать, а попутчиков собралось немного. И мне бы радоваться возможности вырваться за пределы тесного мирка сельской жизни, кабы не озноб и ужасная головная боль. К тому же яркое весеннее солнце все время слепило мои воспаленные глаза, принудив, в конце концов, забраться в глубину дилижанса, предоставив тете и матери возможность самим любоваться придорожными пейзажами через мутное оконное стекло.

Расставание с Натаном оказалось быстрым и каким-то скомканным. Он обнял обеих женщин, а мне успел только улыбнуться, махнуть рукой и что-то прокричать на прощанье. Что именно, я так и не расслышал из-за шума начавшего движение экипажа. Больше я брата никогда не видел.

В Лион мы прибыли под вечер следующего дня, сделав по дороге несколько остановок близь таверн и трижды сменив лошадей. Далее наш путь лежал через Париж, добираться к которому предстояло в два раза дольше. А я уже едва стоял на ногах и беспрестанно трясся от озноба. К тому же еда начала вызывать у меня полнейшее отвращение, а непреходящую жажду не унимала ни вода, ни слабый эль. Тетушка поглядывала на меня с беспокойством, но боязнь задержаться в дороге дольше необходимого не давала ее тревоге перерасти в какое-либо действие. Она лишь удрученно вздыхала и ободряюще похлопывала меня по руке:

— И как тебя, Анри, угораздило заболеть?

— Не знаю, тетушка.

— Ты, надеюсь, потерпишь до Руана? А потом мы уложим тебя в постель и лекаря наймем. Ты только сейчас не раскисай совсем — не то нас в дилижанс не пустят, и мы застрянем в Лионе надолго. А у меня деньги на исходе.

— Я постараюсь, тетушка.

— Ох, бедный мальчик…

Переночевав на постоялом дворе, мы сменили экипаж и отправились в дорогу с первыми лучами солнца. Страдая от его беспощадного света, я выбрал самое темное место в дилижансе, закрыл глаза и попытался забыться наперекор боли, которая не только скрутила желудок, но стала расползаться по всему телу. Где-то спустя сутки меня начали посещать странные мысли, относительно того, переживу ли я вообще эту поездку. По истечении вторых суток пришла твердая уверенность, что нет. Но я продолжал молчать, сцепив ноющие зубы — становиться неподъемной обузой тете, у которой и без меня было уйма хлопот с матушкой, казалось верхом эгоизма.

Не помню, как мы въехали в Париж — на улице был глубокий вечер, а я пребывал в полуобморочном состоянии. Очнулся, когда меня силком пытались вытащить из дилижанса, а мои руки и ноги этому действию отчего-то усилено сопротивлялись. Извозчик был мужчиной сильным и резким — пока выволакивал меня наружу, успел и крепким словом наградить, и не менее увесистым тумаком. Тетушка при этом что-то взволновано лепетала, а оставшиеся в экипаже пассажиры возмущенно роптали. Одна матушка пребывала в полном спокойствии, сидя на наших вещах, уже снятых с дилижанса и кучей сложенных на мостовой напротив какого-то большого дома.

— Ваш малец, мадам, совсем чокнутый!

— Право слово, не будьте так грубы, — тетя Ирен едва сдерживала слезы, — Анри всегда был покладистым мальчиком!