Высота

И это стало самой большой трагедией моей жизни. До поры до времени.

Воссоединение семьи состоялось в гостиной. Меня, равнодушного и абсолютно бессильного, нарядили в новую рубашку и усадили на скамью возле такой же равнодушной, но занятой своим проклятым вышиванием матушки Эммы. Думаю, для постороннего зрителя мы тогда являли собой чудную пару умалишенных. Неспроста, ведя беседу то с тетушкой, то с неожиданно разрумянившейся Розали, барон Генрих фон Маер раз за разом с беспокойством поглядывал в мою сторону. Наконец, когда формальная часть приветствия состоялась, он перешел к делу:

— Мадам Болеви, мадам Дюран, Розали… Мне прискорбно, что новость, которая привела меня сегодня в этот дом, пришла с таким запозданием. Если бы мне сообщили ранее о рождении сына, я бы сделал все от меня зависящее, чтобы ни вы, ни он не знали лишений.

— О нет, что вы! Анри не бедствовал! По крайней мере, до последнего времени. Он даже учился в колледже иезуитов.

Барон едва сдержал улыбку — почему-то наличие подобного образования показалось ему забавным:

— Гм, это очень похвально.

— У вас есть другие дети, месье? — тетя, которая в основном вела беседу и одна из всех трех дам еще сохранила остатки здравого смысла, пыталась добиться от барона — давнишнего соблазнителя ее племянницы — конкретных слов и обещаний хотя бы в этот раз.

— Нет, мадам. Я бездетен, к тому же вдовец.

— Вы хотите сказать, что официально признаете Анри своим сыном?

— Да. Он станет моим наследником. Если желаете, я при вас напишу письмо нотариусу. И еще… С вашего позволения, я сейчас заберу Анри с собой — упущено столько времени, которое нужно восполнить беседами и наставлениями.

Тетя переглянулась с Розали, облегченно перевела дыхание:

— Рада, месье, что вы хотите исполнить свой долг хотя бы в виде отцовства, но мальчик заболел в дороге.

— О, мадам, не волнуйтесь. У меня есть замечательное средство от всех болезней — сына уж точно на ноги поставит. К тому же я хочу помочь не только ему, но и вам, — с этими словами барон снял с пояса тяжелый кошель и со звоном опустил его на стол перед оторопевшими женщинами.

— Ваша милость так щедры!

— Всего лишь благодарен за великодушие, мадам. И за Анри. В молодости я совершил относительно вашей семьи постыдный поступок, увлекшись красотой юной Розали. Положения, увы, не исправить, но деньги в обществе могут творить чудеса, воскрешая не только утерянную репутацию, но и безграничную любовь.

Розали, услыхав ясно только несколько последних слов, встрепенулась и выпалила:

— Вашу, Генрих? Вашу безграничную любовь?

— Почитателей вашего таланта, милая Розали. Простите, но я лишь несчастный вдовец, обреченный на одиночество.

Охладив пыл бывшей любовницы и полюбовно уладив все вопросы с тетей Ирен, барон подошел ко мне и протянул руку:

— Пойдем, Анри, мальчик мой.

Понимая, что моего мнения спрашивать никто не намерен, я собрал остатки сил, обернулся к матушке и взял ее ладонь в свои. Она отложила иголку, улыбнулась и поцеловала меня в волосы:

— Иди, Анри, погуляй… и покорми гусей.

Меня усадили в карету барона под моросящий дождь и сумбурные благословления тети Ирен и Розали. Немногочисленные вещи были сложены, а кучер давно вскочил на облучок, готовый в любой момент тронуться с места. Ведомая нежным порывом, тетя крепко обняла меня на прощанье и прошептала на ухо:

— Если отец будет невыносим — приезжай ко мне в Руан.

— Хорошо, тетушка. О матери позаботьтесь, пожалуйста.

— Конечно, дорогой! Я присмотрю за Эммой, не волнуйся! Главное — выздоравливай, Анри! И весточки слать не забывай.

Карета ехала, рассекая влажный от мелкого дождя утренний воздух, перемешанный с опустившимся к земле дымом, лившимся из многочисленных труб, как огромных особняков, так и жалких лачуг, жавшихся друг к другу вдоль грязных улиц большого города. Вонь от множества сточных канав стояла ощутимая, особенно для меня, сельского жителя, но самочувствие было настолько плачевным, что я даже не пытался прикрывать нос шейным платком. Лиши тихо сидел возле зашторенного окна, прижавшись горячим лбом к прохладе металлического каркаса экипажа. Единственное, что еще вызывало во мне хоть какое волнение — это присутствие рядом барона — моего новоявленного отца. Я не знал, опасаться или радоваться его неожиданной милости, но каким-то внутренним чутьем ощущал исходящую от него опасность.

— Анри, как ты себя чувствуешь?

— Плохо, месье.

— Называй меня отцом, если хочешь.— …

— Хорошо, может, позже… когда свыкнешься. Скажи, как давно тебе нездоровится?

— Дней пять… наверное. Я потерял счет времени.

— У тебя появились какие-то необычные ощущения? Желания?

Немного подумав, я прошептал:

— Никак не могу утолить жажду.