Высота

— Но ты знаешь, что тебе поможет?

Перед моим внутренним взором, словно наяву, появилась капелька крови на белом полотне — во время нашего путешествия матушка, вышивая очередную скатерть, сильно уколола палец, когда колесо дилижанса попало в глубокую рытвину. Мои мышцы тогда напряглись до предела, и невидимая сила потянула к кровоточащей ранке. Я едва пришел в себя и попросил тетю Ирен помочь матери перевязать палец — еще не осознавая свои потребности, уже испугался их сути. Барон, словно прочитав мои спутанные мысли, криво усмехнулся:

— Если действительно прошло пять дней, мой мальчик, я тебе сообщу две вещи. Во-первых, у тебя отличное самообладание. Лучше, чем было у меня в твоем положении, и лучшее, о котором мне доводилось слышать. Во-вторых, если не предпринять конкретные меры, ты умрешь.

— Умру?

— Да. Пусть не сегодня. И даже не завтра. Но в ближайшее время ты все же умрешь. Мучительно. От истощения. Так и не завершив последнюю стадию перерождения. Ты слышал что-то о вампирах, Анри?

— Это твари из преисподней, которые пьют кровь невинных.

— Ну, не совсем так, хотя главное верно подмечено. Они пьют кровь. МЫ пьем кровь — я и, в скором будущем, ты.

Вместе со страшным осознанием реальности, пришел временный паралич, как это случается в ночных кошмарах. Онемев от ужаса, я смотрел, как барон обнажает тонкие острые клыки и всаживает их в собственное запястье. Когда две струйки алой крови побежали вначале по белоснежной манжете, а потом каплями начали падать на пол кареты, мое дыхание сбились, а рот непроизвольно открылся.

— Анри, не сопротивляйся своей природе — времени на самотерзание практически не осталось. Ты мой сын по плоти и по сущности. Даже Розали дала тебе мое имя, хотя и переиначила его по французскому обычаю. Я так долго ждал наследника, так устал быть один. Ну же, мальчик, смелее! Стань тем, кем родился. Будь тем, кому суждено стоять выше всех!

Нащупав ручку на двери, я из последних сил нажал на нее и, когда та поддалась, вывалился на полном ходу из кареты спиной вперед. Больно ударившись затылком о булыжник, все же поднялся и, видя лишь темные пятна перед глазами, с отчаяньем пустился бежать в неведомом направлении, едва не угодив под экипаж, ехавший по другой стороне улицы. Вопреки сильной головной боли через несколько минут мой взор прояснился, а ноги свернули в темный переулок, малозаметный и почти непроходимый из-за куч зловонного мусора. Совершая свой спонтанный побег, я молился только об одном: чтобы Господь забрал мою душу раньше, чем это сможет сделать Генрих фон Маер. Но чуда не происходило, хотя я долго бродил промокшими улицами Парижа, пошатываясь от боли и слабости. Каждый раз, когда меня подводили ноги, и я падал на скользкую от дождя мостовую то на колени, а то и лицом вниз, прямо в придорожную грязь, думал что уже не встану. Но проходили долгие минуты, бранились редкие равнодушные прохожие, и я заставлял себя подниматься и идти дальше, впрочем, не имея ни малейшего представления, куда именно.

Мое бесцельное и уже малоосознанное шатание городом на некоторое время приостановил мост через Сену, а точнее — вдруг ставшая приемлемой перспектива рокового прыжка с его высоты в холодные и глубокие речные воды. Я уж было и ногу перекинул через перила, но неожиданно к своему огромному стыду оробел и сдался — страх смерти все-таки оказался сильнее силы воли. К тому же меня одолело сомнение: возможно ли в моей ситуации спасение души ценой самоубийства или я проклят в любом случае? Раздираемый подобным противоречием, я отбросил идею стать утопленником и двинулся прочь от моста в сторону старой части города. Наконец сквозь туман, то ли явный, то ли окутавший лишь мой взор, проступили контуры какой-то церкви. Ее окна слабо светились, а изнутри раздавалось хоровое пение. Сжав кулаки и стиснув зубы, я направился прямо к божьей обители, ожидая, что вот ту-то точно должно разверзнуться небо. Конечно, ничего подобного не произошло.

Почти теряя сознание, я зашел внутрь, сел на самую последнюю лавку и закрыл глаза, вознося вначале укоры, а после и молитвы в далекие небеса, скрытые за высоким куполом и эхом церковного гимна. Частью своего смятенного разума я понимал, что оскорбляю святое место даже своим присутствием, но детская надежда на чудо еще теплилась в сердце и не давала окончательно сдаться и покориться неизбежности.

— Тебе плохо, сын мой?

Голос был ласков, полон тепла и сострадания. Не открывая глаз, я прошептал пересохшими от жара и жажды губами:

— Да, преподобный…

— Я могу чем-то помочь?

«Убейте меня, пожалуйста!».

— Нет. К сожалению.

— Может, хочешь исповедаться?

— Нет, отче. Он не хочет. К тому же, какие у мальчишки могут быть грехи? Не растрачивайте свое время на разные глупости — думаю, у Господа найдется для вас множество других дел.