Прежде чем на этих страницах облечь в слова все те ужасы, с которыми пришлось столкнуться моей слабой душе, я хочу изложить некоторые особенности своего прошлого, которые получили совершенно неожиданное истолкование в свете тех тайн, что открылись мне в течение последних дней…
Добавить в моё избранное
17 мин, 10 сек 10771
Несколько раз я произнёс его вслух, меняя ударение, и решил, что всё же это реальное слово. Но что оно значит?
На следующем была изображена странная картинка из десяти кружочков, соединённых прямыми линиями. Шесть из них выстраивались в два параллельных вертикальных ряда по три круга, а четыре оставшихся располагались между ними, также вертикально, но на разном расстоянии друг от друга. Все они были соединены прямыми линиями, и возле каждого кружка было написано по одному мудрёному слову.
Изображение на третьем листке было самым интересным. С поразительной аккуратностью и педантичностью кто-то нарисовал на нём картину женщины, с длинными распущенными волосами, одетую лишь в лёгкую накидку. Долго я вглядывался в этот рисунок, удивляясь тому, как автор, используя лишь простой карандаш, сумел на обыкновенном тетрадном листке проработать каждую, самую незначительную деталь. Каждому волоску, ниспадавшему на нежные плечи, было уделено особое внимание; кольца и браслеты, украшавшие изящные руки, несмотря на небольшой размер, были выписаны до последнего завитка. Мне даже пришлось взять лупу, чтобы подробнее рассмотреть их.
Женщина стояла, убрав за спину правую руку, и протягивая вперёд левую, будто приглашая пойти за ней. Над её головой небрежной штриховкой были нарисованы силуэты чёрных птиц, а у ног в клубке свернулась змея. Не знаю, сколько времени я рассматривал этот странный рисунок. Я был не в силах оторваться от его созерцания, меня к нему будто что-то приковало.
Вдруг что-то зашумело за окном. Повернув голову, я вздрогнул от неожиданности. На другой стороне сидел большой, чёрный ворон. Внимательным взглядом он смотрел на меня, и я не сдержался, чтобы не процитировать знаменитые строки:
— Как ты звался, гордый ворон, там, где ночь царит всегда? — с усмешкой сказал я, глядя прямо на птицу.
Но ворон не каркнул в ответ. Он всё также неподвижно смотрел на меня, а затем вдруг клюнул стекло. Раздался громкий стук, и я чуть не вскрикнул. Затем ворон стукнул ещё раз, и мне уже стало не по себе. Затем раздался ещё один стук, а потом ещё, и ещё.
Ворон отстучал одиннадцать раз, а потом улетел прочь. Но когда он исчез, я неожиданно ощутил глубокую, невыразимую тоску. Будто кто-то пролил в моей душе чернила. Губы задрожали, а по щекам заскользили слёзы. Слабость, полностью лишившая меня способности шевелиться, овладела всем телом. Я и раньше испытывал тоску, но в тот раз это было во сто крат сильнее, чем когда-либо.
С трудом я перебрался на кровать. Растянувшись на ней, я лежал, вперяя взгляд в потолок. Не было никаких мыслей. Голова была абсолютно пуста, будто мозг в ужасе покинул тело. В моей душе не было ничего, кроме ощущения безмерной печали и чувства падения в чёрную пустоту. Казалось, что сердце разбилось, и на его месте вдруг появился водоворот, затягивающий меня в преисподнюю.
Я не заметил, как уснул. Утром следующего дня моё состояние было лучше, но я всё так же ощущал щемящую душевную боль. Всё, чего мне тогда хотелось — это поскорее избавиться от этого чувства.
За свою жизнь, преисполненную подобных пароксизмов грусти, я нашёл для себя несколько способов загнать тоску обратно в глубину души, откуда её стенания не смогут заставить меня страдать. Одним из них было посещение церкви.
Я никогда не был верующим, и в церкви я никогда не молился. Мне было достаточно лишь провести десять-двадцать минут, бродя среди свечей и икон, чтобы моя душа успокоилась, и я вновь ощутил, что живу. Меня никогда не интересовало божья ли это помощь, или лишь влияние спокойной и величественной атмосферы, царящей в церкви. Всё, что я знал — это мне помогает. Одевшись, я медленно побрёл по улице. Церковь располагалась не так далеко от моего дома, поэтому я всегда добирался до неё пешком.
Но в тот день мне не суждено было избавиться от душевных мук. Стоило мне оторвать поникший взгляд от серого асфальта, и посмотреть в сторону церкви, как мной овладело мрачное предчувствие. Из-за крыш домов виднелся поднимающийся к печальному осеннему небу чёрный столп дыма. Не было оснований думать, будто кто-то поджёг церковь, но почему-то я был уверен в этом. Мои опасения подтвердились, когда я, наконец, вышел к ней.
Посреди небольшой площади, в объятиях пламени, гибла единственная в нашем городе церковь. Огненные языки лизали её белые стены, обращая в пепел мою надежду. Люди суетились вокруг, кто-то кричал, кто-то пытался погасить пламя. Они не теряли веру, что церковь ещё можно спасти, но для меня всё уже было кончено. Парализованный отчаянием, я стоял, тупо уставившись на гибнущий храм. Словно в трансе, я наблюдал за демоническим танцем огня.
Очнулся я, только когда приехали пожарные. Звук сирены меня взбодрил, и я огляделся по сторонам. Люди, проходившие мимо, почему-то неодобрительно косились, а кто-то даже отпускал грубые осуждения.
На следующем была изображена странная картинка из десяти кружочков, соединённых прямыми линиями. Шесть из них выстраивались в два параллельных вертикальных ряда по три круга, а четыре оставшихся располагались между ними, также вертикально, но на разном расстоянии друг от друга. Все они были соединены прямыми линиями, и возле каждого кружка было написано по одному мудрёному слову.
Изображение на третьем листке было самым интересным. С поразительной аккуратностью и педантичностью кто-то нарисовал на нём картину женщины, с длинными распущенными волосами, одетую лишь в лёгкую накидку. Долго я вглядывался в этот рисунок, удивляясь тому, как автор, используя лишь простой карандаш, сумел на обыкновенном тетрадном листке проработать каждую, самую незначительную деталь. Каждому волоску, ниспадавшему на нежные плечи, было уделено особое внимание; кольца и браслеты, украшавшие изящные руки, несмотря на небольшой размер, были выписаны до последнего завитка. Мне даже пришлось взять лупу, чтобы подробнее рассмотреть их.
Женщина стояла, убрав за спину правую руку, и протягивая вперёд левую, будто приглашая пойти за ней. Над её головой небрежной штриховкой были нарисованы силуэты чёрных птиц, а у ног в клубке свернулась змея. Не знаю, сколько времени я рассматривал этот странный рисунок. Я был не в силах оторваться от его созерцания, меня к нему будто что-то приковало.
Вдруг что-то зашумело за окном. Повернув голову, я вздрогнул от неожиданности. На другой стороне сидел большой, чёрный ворон. Внимательным взглядом он смотрел на меня, и я не сдержался, чтобы не процитировать знаменитые строки:
— Как ты звался, гордый ворон, там, где ночь царит всегда? — с усмешкой сказал я, глядя прямо на птицу.
Но ворон не каркнул в ответ. Он всё также неподвижно смотрел на меня, а затем вдруг клюнул стекло. Раздался громкий стук, и я чуть не вскрикнул. Затем ворон стукнул ещё раз, и мне уже стало не по себе. Затем раздался ещё один стук, а потом ещё, и ещё.
Ворон отстучал одиннадцать раз, а потом улетел прочь. Но когда он исчез, я неожиданно ощутил глубокую, невыразимую тоску. Будто кто-то пролил в моей душе чернила. Губы задрожали, а по щекам заскользили слёзы. Слабость, полностью лишившая меня способности шевелиться, овладела всем телом. Я и раньше испытывал тоску, но в тот раз это было во сто крат сильнее, чем когда-либо.
С трудом я перебрался на кровать. Растянувшись на ней, я лежал, вперяя взгляд в потолок. Не было никаких мыслей. Голова была абсолютно пуста, будто мозг в ужасе покинул тело. В моей душе не было ничего, кроме ощущения безмерной печали и чувства падения в чёрную пустоту. Казалось, что сердце разбилось, и на его месте вдруг появился водоворот, затягивающий меня в преисподнюю.
Я не заметил, как уснул. Утром следующего дня моё состояние было лучше, но я всё так же ощущал щемящую душевную боль. Всё, чего мне тогда хотелось — это поскорее избавиться от этого чувства.
За свою жизнь, преисполненную подобных пароксизмов грусти, я нашёл для себя несколько способов загнать тоску обратно в глубину души, откуда её стенания не смогут заставить меня страдать. Одним из них было посещение церкви.
Я никогда не был верующим, и в церкви я никогда не молился. Мне было достаточно лишь провести десять-двадцать минут, бродя среди свечей и икон, чтобы моя душа успокоилась, и я вновь ощутил, что живу. Меня никогда не интересовало божья ли это помощь, или лишь влияние спокойной и величественной атмосферы, царящей в церкви. Всё, что я знал — это мне помогает. Одевшись, я медленно побрёл по улице. Церковь располагалась не так далеко от моего дома, поэтому я всегда добирался до неё пешком.
Но в тот день мне не суждено было избавиться от душевных мук. Стоило мне оторвать поникший взгляд от серого асфальта, и посмотреть в сторону церкви, как мной овладело мрачное предчувствие. Из-за крыш домов виднелся поднимающийся к печальному осеннему небу чёрный столп дыма. Не было оснований думать, будто кто-то поджёг церковь, но почему-то я был уверен в этом. Мои опасения подтвердились, когда я, наконец, вышел к ней.
Посреди небольшой площади, в объятиях пламени, гибла единственная в нашем городе церковь. Огненные языки лизали её белые стены, обращая в пепел мою надежду. Люди суетились вокруг, кто-то кричал, кто-то пытался погасить пламя. Они не теряли веру, что церковь ещё можно спасти, но для меня всё уже было кончено. Парализованный отчаянием, я стоял, тупо уставившись на гибнущий храм. Словно в трансе, я наблюдал за демоническим танцем огня.
Очнулся я, только когда приехали пожарные. Звук сирены меня взбодрил, и я огляделся по сторонам. Люди, проходившие мимо, почему-то неодобрительно косились, а кто-то даже отпускал грубые осуждения.
Страница 2 из 5
