1886 год

Тон был самым любезным, но Питерс остался стоять, буравя лицо секретаря пристальным взглядом. Впрочем, он сумел пробормотать что-то в ответ на приветствие. Мистеру Грею пришлось повторить своё приглашение.

— О… простите… я засмотрелся.

Питерс сел и положил на стол папку с рисунками, а мистер Грей в недоумении посмотрел по сторонам, не понимая, на что тут можно засматриваться.

— Только не говорите, что на мой нос. Я и сам знаю, что нос у меня не слишком удачный, — улыбнулся он.

— Нос? — переспросил Питерс, окончательно очнувшись. — Что вы… Но вообще-то я засмотрелся на вас, если честно. У вас такое лицо… я бы с удовольствием вас нарисовал. Просто потрясающие глаза.

— Глаза? Мне всегда казалось, мистер Питерс, что глаза не представляют интереса для художников, ведь они так незначительно отличаются у всех людей. Глаза хороши живьём, так сказать, когда по ним можно прочитать внутреннее состояние, сущность. Но разве это возможно нарисовать?

Мистер Грей говорил как-то особенно мягко. Таким тоном говорят с женщинами и детьми, но Питерс не обиделся.

— Вам, верно, не до того, чтобы знакомиться с произведениями живописи — работа отнимает почти всё время, иначе бы вы не удивлялись, — ответил он.

— Да, не скрою, я дилетант в вопросах живописи. Мистер Холмс очень похвально отозвался о ваших рисунках, которые видел, а он хорошо разбирается в этом, один из его предков даже был художником. Из слов мистера Холмса я делаю вывод, что вы отличный портретист, мистер Питерс. Хотите сказать, вы можете нарисовать человека, чтобы по его глазам читался внутренний мир?

— Художник может написать глаза так, что каждый будет видеть что-то особенное, — Питерс улыбнулся. — Может написать своё впечатление о человеке. Но иногда человек настолько лежит на поверхности, что и голову ломать незачем.

— О, вот как? А что на поверхности у меня?

— Вы уж простите, я привык говорить, что думаю. Доброта. Много печали, много… нежности.

Повисло молчание. Мистер Грей явно не знал, что ответить на такое заявление, но внезапно отворилась дверь кабинета и в комнату для посетителей вышел мистер Холмс. Лицо секретаря тут же приняло бесстрастное выражение, он поспешно повернулся к патрону.

— Мистер Питерс пришёл несколько минут назад, сэр, ровно в четыре, это я задержал его разговором.

Питерс встал.

— Добрый день, мистер Холмс.

— Здравствуйте, маэстро, рад видеть, — мистер Холмс любезно улыбнулся. — Вы принесли какие-то рисунки? Вы уже их видели, Грей?

— Ещё нет, сэр, как раз хотел попросить показать.

Питерс взял папку и поспешно развязал тесёмки.

— Да, у меня тут есть кое-что. Ваш брат в основном. Но и доктор Уотсон тоже. Смотрите, конечно, я ведь вам их принёс. А можно я пока нарисую мистера Грея? — произнёс он с интонацией ребёнка, который просит подарить ему игрушку.

— Мистер Грей, вы не возражаете? — спросил мистер Холмс.

— Конечно нет, сэр.

Питерсу показалось, что секретарь смутился. Вот тоже новости. Сложно было поверить, чтобы этот мужчина не понимал, насколько он хорош собой. Усадив Грея, чтобы свет падал на лицо как нужно, и поставив себе стул напротив, Питерс с некоторым беспокойством покосился на мистера Холмса, который уже открыл папку и приладил лист бумаги на картон, но стоило провести первые линии, как работа захватила целиком. Рисовал, да и писал Питерс совершенно по-тёрнеровски, то есть использовал не только карандаш, уголь или кисть, но и пальцы. Он пачкался, как поросёнок, и на момент, когда мистер Холмс передал несколько рисунков Грею, оставив часть в папке, следы грифеля уже украшали подбородок художника и правую щёку.

— Вы отличный портретист, маэстро. Где вы учились?

Питерс не сразу услышал обращённый к нему вопрос.

— Маэстро?

— Простите… — Питерс очнулся. — Да в нашей… с позволения сказать, Академии. В Лондоне.

— Вы, пожалуй, превосходите Энгра, а, на мой взгляд, он был одним из лучших графиков.

— Чисто технически, сэр… Энгр, я имею в виду.

Он стушевался, а Грей вдруг чуть заметно улыбнулся.

— Мне нравится Энгр, — заметил мистер Холмс, — хотя, возможно, это субъективно… Мне по душе также рисунки русского художника Кипренского, он использовал итальянский карандаш и сангину, кажется.

— Кипренский хорош, — кивнул Питерс, взял другой карандаш, а первый сунул себе в рот, словно пират — кинжал. — Очень хорош, — прибавил он невнятно. — Он лучше Брюллова.

— Брюлловы, особенно старший, Александр, сильны в акварелях. У меня есть два ранних итальянских пейзажа работы Александра, он подарил их мне незадолго до смерти.

— Какие у вас знакомства, сэр, — улыбнулся Питерс, не вынимая карандаша, что придало его улыбке несколько хищное выражение.

Грей отвлёкся от рисунков, подошёл к нему и протянул салфетку. Питерс приподнял лист картона, пряча рисунок, и уставился на сей предмет, не понимая, что от него хотят, и только потом сообразил, что испачкался в грифеле.

— Спасибо, сэр. Пусть лежит, это уж потом. Садитесь, садитесь на место, я скоро закончу.