1886 год

Но когда я увидел рисунки Питерса в папке, я был потрясён. Там были вполне невинные вещи, которые могли бы стать иллюстрациями к рассказам Джона, вздумай он издать наконец сборник. А были и рисунки, которые меня испугали. То ли художник слишком многое замечал, то ли Шерлок настолько ему доверял и раскрылся. Да и портрет Грея совершенно выбил меня из колеи. Это несомненно был мой секретарь, такой, каким он пришёл ко мне много лет назад — голодный мальчик, ни на что, кажется, не рассчитывающий. И в то же время тот, каким я его знал все эти годы… если я его знал. Я смотрел на какого-то нового для себя человека. Похоже, художник за полчаса увидел в Алане больше, чем я за полтора десятка лет.

За столом я исподтишка наблюдал за Питерсом, а он, кажется, наблюдал за всеми нами, причём совершенно открыто. И после чая так поспешно ушёл, что я забеспокоился, но Шерлок высказал вполне резонное предположение, что художника просто посетила муза. Ещё бы — после шоколадного торта музы обычно добрые.

Нам пришлось отложить стрельбы и изучение бумеранга, хотя я уже договорился с одним из знакомых, и он разрешил нам приехать в своё поместье в любое удобное для нас время. Но начались дожди, у Джона опять разболелась нога. А у меня появилось новое развлечение: я, признаться, загорелся идеей собрать семейный альбом из рисунков Питерса. Хотя у него имелось много эскизов с Джоном, Питерс попросил об ещё одном сеансе с ним. Хотел освежить впечатление.

Мы встретились в клубе в три часа и устроились у меня в кабинете: я за столом, доктор на диване, художник сел напротив него.

— Я не мешаю, маэстро? — спросил я на всякий случай. — Вы хотели о чём-то расспросить — я к вашим услугам.

— Если вам удобно, сэр. Вы обещали рассказать о своей матери.

Доктор посмотрел на нас обоих и улыбнулся. Питерс приготовился к работе, но всё медлил. Наверное, на лице доктора было сейчас не совсем то выражение, которое бы он хотел уловить.

— Да, я помню, — кивнул я. — Не знаю просто, с чего начать. Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать лет, так что воспоминания у меня детские.

— Детские воспоминания, сэр, самые прочные и беспристрастные. Просто рассказывайте, сэр, что хотите. Если что-то мне будет непонятно, я спрошу.

— Могут ли быть беспристрастными воспоминания ребёнка о рано ушедшей матери?

— Могут, сэр. Любые детские воспоминания беспристрастны. Дети одинаково прочно запоминают как хорошее, так и плохое. С воспоминаниями, полученными нами в юности и зрелости, мы управляемся лучше.

Питерс поднял руку, и кончик его карандаша заскользил по бумаге.

— Наша с Шерлоком мама была наполовину француженкой, — начал я. — Но при этом она была очень… терпеливой. И терпимой к недостаткам окружающих. Она всегда находила оправдания поступкам любых людей — родни, прислуги, государственных деятелей, о которых отец читал ей в газетах. Считала, что нет того, чему не может быть объяснений, а понять — значит простить.

— Вот-вот, сэр, — кивнул Питерс, — детские впечатления остаются с нами навсегда. Мы можем изменить своё отношение к каким-то событиям — вот как ваша матушка говорила, «понять и простить» — но забыть не получится.

— Моя беда в том, что я вообще не умею забывать. Правда, я и прощаю… тяжеловато. Увы, как бы я ни любил маму, её характер мне не передался. Но в воспоминания о ней и о раннем детстве у меня самые светлые. Мама была очень… живой. Весёлой и такой… неугомонной. Ей не сиделось на месте, она всегда была чем-то занята. Ещё она любила всё делать сама: ухаживать за цветами, варить варенье, кормить детей… Конечно, были садовник, кухарка и няни, но мама умела не обижать их недоверием, а всё же участвовать в делах не просто приказами. Мной она очень много занималась. Учила читать, считать. Ещё она очень любила музыку… но мне это не передалось.

— Значит, любовь к музыке у Шерлока от неё? — спросил Джон.

— От неё и от нашей бабушки… увы, её фотографий не сохранилось. Даже дагерротипов.

— Ваша матушка, сэр, вероятно, была счастлива в браке… — заметил Питерс.

— Мама очень любила нашего… своего мужа. Всегда хотела иметь много детей… она часто говорила об этом. Мне было не больше трёх лет, когда она рассказывала мне сказку Андерсена про диких лебедей и впервые сказала, что очень хочет, чтобы у меня были братья и сестры. Я спросил — зачем? А она сказала — чтобы я никогда не остался один.

— Вы плакали, когда слушали эту сказку? — спросил вдруг Питерс.

Джон явно не ожидал такого вопроса и посмотрел на художника широко распахнувшимися глазами. Питерс лениво прикрыл веки и опустил карандаш.

Я покачал головой:

— Нет, думаю, что нет. Я практически не умею плакать, к сожалению. Но сказки Андерсена, которые очень любила мама, мне не нравились, я их никогда не… не рассказывал брату. Он, конечно, потом прочитал их сам.

— Любой ребёнок в три года умеет плакать, сэр. — Питерс посмотрел на меня. — Вы не похожи на сухаря, а эта сказка кого угодно доведёт до истерики. Можно я закурю?