1886 год

— В том, что она не вышла за крота — ничего плохого. Она действительно не имела ничего общего с ним, хотя и пользовалась его покровительством. Он-то не понимал, что она ему не пара… ухаживал как умел, а о птице говорил то, что думал. Он не обязан был любить птиц… И в том, что барышня вышла замуж за эльфа — тоже нет ничего дурного. Но вот то, что жизнь барышню так ничему и не научила — это огорчительно. Собственно, о чём эта сказка? О том, что надо спасать умирающих? Так мышь Дюймовочку тоже спасла, а что в ответ получила? Но больше всего мне жаль женщину, которая так мечтала иметь дочку… Дюймовочка вообще ни разу не вспомнила о ней.

Бедный Джон. Его душа литератора, кажется, не выдерживала моих комментариев.

— Мой дорогой, ведь существуют законы жанра, — горячо возразил он. — В сказках время всегда сжато, некоторые события пропускаются, если они не относятся к интриге. А дети всегда улетают из родного гнезда — это закон жизни.

— Разве, улетая из гнезда, надо забывать о существовании матери?

— Майкрофт, нельзя воспринимать сказки так буквально. Ребёнок при желании додумает всё, что посчитает правильным — например, что ласточка передала той женщине привет от Дюймовочки.

— Увы, Андерсену не пришло в голову это написать. Он считал, что в детской сказке главное — мысли о замужестве, а не о любви к матери. Наверное, поэтому я и не люблю Андерсена.

Чёрт возьми, я был взволнован так, словно мы не творчество датчанина обсуждали, а мне дали прочитать стенограмму свежих прений в Палате по Ирландскому вопросу.

— А что вы имеете против сказки про пять горошинок из одного стручка? — спросил вдруг Питерс.

— Я её не помню. Наверное, она из поздних, и я тогда уже вырос? В школе я не читал сказок. А когда пришло время рассказывать сказки младшему брату, я игнорировал Андерсена совершенно.

Питерс хмыкнул.

— Если коротко и в общих словах… В стручке было пять горошинок. Когда стручок созрел, его сорвал мальчик и стал стрелять горохом из трубки. Три горошины склевали голуби, одна упала в канаву и разбухла там. А пятая горошина упала в щель под чердачным окном каморки, где жила бедная женщина, у которой болела маленькая дочь. Женщина была уверена, что и этого ребёнка она потеряет, но вот горошина проклюнулась. Девочка заметила росток, и женщина передвинула кроватку поближе к окну. Она уходила на работу, а девочка, оставаясь одна, наблюдала, как растёт горох. Ему привязали верёвку, чтобы он мог карабкаться по ней вверх, потом горох зацвёл. У девочки появилась какая-то радость в жизни, и она поправилась.

Я опять возмутился.

— Ни за что не стал бы рассказывать её в таком виде маленькому Шерлоку, потому что… я так понимаю, началось с того, что братья и сестры этой девочки умерли? Дальше бы он просто слушать не смог. К тому же четыре горошины погибли ни за что…

— А я помню эту сказку! — вдруг оживился Джон. — Горошины погибли не просто так. Одна горошина хотела долететь до солнца. Вторая крикнула: «Лови меня, кто хочет». Две вообще собирались упасть где придётся и заснуть. И только пятая горошина положилась на волю Провидения и сказала: «Будь что будет». Слушайте, джентльмены, а как же мы забыли о Снежной королеве-то?

— Вообще-то это чисто воды христианская апологетика, как и «Русалочка», — отозвался Питерс. — Кстати, довольно приличная апологетика.

Мы ещё долго спорили, буквально до хрипоты. Точнее мы с Джоном спорили, а Питерс оказался хитрым змием. Он исподволь подавал реплики, словно бросал мячи от одного к другому. И при этом он работал. Спор уходил всё дальше в дебри, потому что Джон спросил меня, анализируется ли понятие вечности логикой. Уж не знаю, до чего бы мы с ним дошли в рассуждениях, но Питерс вдруг встал и подошёл с рисунком ко мне.

— Сэр, вам «лакировать» или сделать посвободнее?

— О боже! — воскликнул я. — Джон, посмотрите, это вылитый вы!

— Ну-ка, ну-ка… Питерс, можно взглянуть?

— Смотрите, — пожал тот плечами.

— Однако… Вы польстили мне, — пробормотал Джон.

— Я никогда никому не льщу, доктор.

— Питерс, помимо всего прочего — вы блестящий анатом. Вы точно знаете, что делает каждая лицевая мышца.

Художник рассмеялся.

— Такого комплимента я ещё не слышал. Но вообще-то, доктор, главное, чтобы нравилось заказчику.

— Мне тоже нравится… не подумайте. Я просто… не усложнили ли вы меня?

— Нет, Джон, маэстро прав. Не знаю, как вам это удаётся, Питерс, но вы умеете объединять время. Вот я смотрю на портрет и вижу вас, Джон, каким вы пришли знакомиться со мной тогда на ужин, каким вы приходите каждый раз осмотреть меня, каким вы бываете, когда вытаскиваете на прогулку, каким отдаёте мне прочитать рукопись, каким были тогда в Бате… и всё это одновременно. Я ощутил то же самое, когда смотрел на портрет моего помощника. — Тут меня вдруг посетила внезапная и немного безумная мысль. — Скажите, Питерс, вы верите, что художественное произведение может оказывать воздействие на реальность, изменять её?