Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Наступил новый, 1886-й год и принёс с собой новые впечатления, но и старые проблемы. Это первая часть цикла «Рейхенбахские хроники». Продолжение цикла «Шерлок Холмс: молодые годы».
254 мин, 1 сек 7912
— У него есть ты, Майкрофт, и для справедливости, и для любви, и для утешений… хотя видит бог, я не понимаю, как ты терпишь его постоянные истерики. Для меня эти слёзы по любому поводу — полный кошмар. У меня всё время ощущение, что он притворяется, чтобы таким образом чего-то добиться. Но я допускаю, что могу быть неправ в этом. Возможно, он просто неврастеник. Майкрофт, ты уже взрослый человек, пойми меня. Я к нему более чем справедлив. Этот мальчик отнял у меня жену — пусть невольно, пусть косвенно, но она умерла из-за того, что он родился. А потом я сам, своими руками, вполне понимая, что делаю, отдал ему единственное, что у меня оставалось в жизни — тебя. Не требуй от меня большего, сын. Я не смогу относиться к нему иначе, но пока он не приносит тебе вреда или разочарований, не мешает тебе строить свою жизнь и карьеру, короче — пока от него нет вреда тебе, я готов относиться к нему снисходительно.
— Папа, какой вред, о чём вы? Он. Ваш. Сын. Он мой брат. К сожалению, я не могу заменить ему ни мать, ни отца. Мне следовало раньше поговорить с вами, но я вёл себя как эгоист. Я говорил себе: «Мама умерла, но я могу дать Шерлоку ласку — я могу вести себя с ним так, как вела бы она». Я говорил себе: «Отец его не любит, но я могу его заменить». Нельзя. Нельзя заменить. Вы говорите, Шерлок — неврастеник? Вы просто не хотите помнить, каким он был, пока была жива мама. Вы считаете, он был слишком мал, чтобы что-то понимать, когда она умерла? Не обманывайте себя. Вы сказали: вы лишились единственного человека, которому вы были нужны? А мы? Хорошо, а я? Помогите мне, — я понизил голос до шёпота, сжав отцовскую руку, — а то мой миропорядок тоже начинает временами шататься. Потому что я не вижу справедливости. И снисходительность не порождает страх. И не говорите мне, что вы меня отдали своими руками… я вас люблю, вы же знаете.
— Заменить никого нельзя, дорогой мой, — ответил отец и убрал руку. — Те, кого мы любим — незаменимы. Но можно найти силы в новой любви. Ты любил маму. Когда её не стало, тебе надо было любить кого-то другого. Твой брат как раз подрос настолько, что с ним можно стало общаться, и ты привязался к нему. Это в какой-то мере оправдывало для меня его существование — он тебе был нужен, и я его терпел. Ты сделал выбор — я его принял. Чем же я могу сейчас тебе помочь, сын? Ты умеешь быть благодарным, ты умеешь быть справедливым, ты вырос таким, каким мы с мамой хотели тебя видеть. Я не просто не упрекаю тебя ни в чём — я горжусь тем, что я твой отец. И я от всей души надеюсь, что твой брат тоже сумеет быть благодарным и справедливым по отношению к тебе. А я ничего не могу ему дать больше того, что уже отдал. Но ничего и не требую ни от него, ни от кого… И если я действительно могу тебе чем-то помочь — скажи чем. А если нет — прости, мне нужно заняться счетами.
Разговор явно подошёл к концу, но я ухватился за последнюю соломинку.
— Мама мне однажды сказала: «Когда ты влюбишься в кого-то и женишься, знай, что самое лучшее, что может сделать женщина для любимого мужчины — это родить его детей». Она сказал неправду? Это женские фантазии, отец?
— Отчего же, правду. Но только это — всего лишь часть правды. Я был очень счастлив, когда ты родился, и благодарен ей за подарок. И я не был против второго ребёнка, ты ведь знаешь, я был бы счастлив иметь много детей. Но не ценой её жизни, Майкрофт. Когда второй ребёнок не смог родиться, врачи предупредили, что больше рисковать нельзя. Но она просила — и я уступил. Я совершил преступление, когда сделал это. И я расплачиваюсь за него все эти годы. Ты не понимаешь, что это значит — когда уходит из жизни человек, ради которого ты живёшь. И дай бог тебе никогда этого не понять.
Я хотел было погладить отца по плечу, но не решился. Он уже вновь открывал тетрадь и демонстративно тыкал пером в чернильницу, хотя и не пытался что-либо написать.
— Вы уступили, потому что любили её. А любовь — не преступление…
— Любовь не преступление, сын, но платить за неё иногда приходится куда дороже, чем за самое страшное преступление.
— Можно я помогу вам со счетами? — спросил я, подводя нашему почти единственному за всю жизнь разговору такую прозаическую черту. Но что я мог сделать?
— Проверь расходы по дому. А я займусь арендаторами. Управимся до чая.
— Папа, какой вред, о чём вы? Он. Ваш. Сын. Он мой брат. К сожалению, я не могу заменить ему ни мать, ни отца. Мне следовало раньше поговорить с вами, но я вёл себя как эгоист. Я говорил себе: «Мама умерла, но я могу дать Шерлоку ласку — я могу вести себя с ним так, как вела бы она». Я говорил себе: «Отец его не любит, но я могу его заменить». Нельзя. Нельзя заменить. Вы говорите, Шерлок — неврастеник? Вы просто не хотите помнить, каким он был, пока была жива мама. Вы считаете, он был слишком мал, чтобы что-то понимать, когда она умерла? Не обманывайте себя. Вы сказали: вы лишились единственного человека, которому вы были нужны? А мы? Хорошо, а я? Помогите мне, — я понизил голос до шёпота, сжав отцовскую руку, — а то мой миропорядок тоже начинает временами шататься. Потому что я не вижу справедливости. И снисходительность не порождает страх. И не говорите мне, что вы меня отдали своими руками… я вас люблю, вы же знаете.
— Заменить никого нельзя, дорогой мой, — ответил отец и убрал руку. — Те, кого мы любим — незаменимы. Но можно найти силы в новой любви. Ты любил маму. Когда её не стало, тебе надо было любить кого-то другого. Твой брат как раз подрос настолько, что с ним можно стало общаться, и ты привязался к нему. Это в какой-то мере оправдывало для меня его существование — он тебе был нужен, и я его терпел. Ты сделал выбор — я его принял. Чем же я могу сейчас тебе помочь, сын? Ты умеешь быть благодарным, ты умеешь быть справедливым, ты вырос таким, каким мы с мамой хотели тебя видеть. Я не просто не упрекаю тебя ни в чём — я горжусь тем, что я твой отец. И я от всей души надеюсь, что твой брат тоже сумеет быть благодарным и справедливым по отношению к тебе. А я ничего не могу ему дать больше того, что уже отдал. Но ничего и не требую ни от него, ни от кого… И если я действительно могу тебе чем-то помочь — скажи чем. А если нет — прости, мне нужно заняться счетами.
Разговор явно подошёл к концу, но я ухватился за последнюю соломинку.
— Мама мне однажды сказала: «Когда ты влюбишься в кого-то и женишься, знай, что самое лучшее, что может сделать женщина для любимого мужчины — это родить его детей». Она сказал неправду? Это женские фантазии, отец?
— Отчего же, правду. Но только это — всего лишь часть правды. Я был очень счастлив, когда ты родился, и благодарен ей за подарок. И я не был против второго ребёнка, ты ведь знаешь, я был бы счастлив иметь много детей. Но не ценой её жизни, Майкрофт. Когда второй ребёнок не смог родиться, врачи предупредили, что больше рисковать нельзя. Но она просила — и я уступил. Я совершил преступление, когда сделал это. И я расплачиваюсь за него все эти годы. Ты не понимаешь, что это значит — когда уходит из жизни человек, ради которого ты живёшь. И дай бог тебе никогда этого не понять.
Я хотел было погладить отца по плечу, но не решился. Он уже вновь открывал тетрадь и демонстративно тыкал пером в чернильницу, хотя и не пытался что-либо написать.
— Вы уступили, потому что любили её. А любовь — не преступление…
— Любовь не преступление, сын, но платить за неё иногда приходится куда дороже, чем за самое страшное преступление.
— Можно я помогу вам со счетами? — спросил я, подводя нашему почти единственному за всю жизнь разговору такую прозаическую черту. Но что я мог сделать?
— Проверь расходы по дому. А я займусь арендаторами. Управимся до чая.
Страница 39 из 66
