1887 год

У Джона было такое лицо… Он-то точно считал Мейси идиотом.

— Он может сильно ненавидеть меня и слишком жаждать мести, — я пожал плечами. — Если он уверен в своих предположениях и надеялся найти подтверждение моей извращенности в письмах… ты представляешь, какой будет скандал? Либо он получит способ шантажировать меня этим до конца жизни… У вас свежий взгляд на ситуацию, что вы думаете, Джон, дорогой?

«Дорогой Джон» никак не мог прийти в себя от такого количества информации. Но мысль выдал здравую:

— Если было что-то, чего вы не помните, то, может, стоит посмотреть дневники Шерлока? Их ведь, наверное, немного?

— Ну, хуже не станет. Я все-таки думаю, что это письма, и Мейси ищет подтверждения гипотезы с инцестом. Но почему бы и не посмотреть.

Я встал и снова открыл сейфовую дверь. Вытащил коробку с дневниками, достал стопку — несколько толстых тетрадей.

— Это мой, я начал вести его в пять лет, когда пошел в школу. Последняя запись… в день похорон мамы. Больше я никогда не писал ничего в дневник. А вот это — твои.

Я протянул стопку тетрадей брату.

— Просмотри, вдруг там и правда есть что-то, чего не было в письмах.

Шерлок взял дневники и начал пролистывать их. То есть он читал, на самом деле, только делал это очень быстро. Конечно, не все в его детских дневниках было так уж печально, он даже прочел вслух пару забавных записей, но, открыв новую тетрадь, брат вдруг помрачнел.

— Почитай сам, — сказал он, отдавая ее мне.

Я машинально взял тетрадь и взглянул на открытую страницу. Это была запись о моем первом посещении школы, когда я застал мальчика в лазарете… Я даже не знал, что Шерлок записал потом все это… Я посмотрел на брата. Он по-прежнему сидел рядом со мной на диване, губы его были плотно сжаты. Может быть, он прав, и не надо ему читать все подряд, там ведь наверняка много такого, о чем вспоминать совсем не хочется… Но мне было как-то не по себе от предложения читать чужой дневник. Пусть даже это дневник брата, и пусть я сам был участником многих событий, описанных в нем.

— Ты уверен, мой мальчик? Все-таки это личные дневники.

— Уверен. Только не переживай, пожалуйста. Я попрошу тебя дополнить эти записи своими воспоминаниями. Думаю, Джон имеет право знать.

Я кивнул. Что ж, это было правильно. Мы бы не смогли рассказать в подробностях — слишком тяжелые воспоминания, а Джон действительно был достоин нашего доверия и откровенности.

— Хорошо, дорогие мои. Я прочитаю сегодня ночью и допишу, что помню.

Увидев протестующий жест доктора, я добавил:

— Не сердитесь, Джон. Я все равно вряд ли засну.

— Давайте тогда наведем здесь порядок, — предложил Шерлок. — В бумаги мы не полезем, но твою методу ставить книги на полку я знаю, так что мы с Джоном займемся библиотекой, если ты не против?

— Не против, дорогие мои. А я пойду в кабинет с дневниками. Грею придется поработать без меня.

Я ушел в кабинет и погрузился в чтение. Опомнился я лишь тогда, когда Джон вошел ко мне с чашкой чая в руках.

После весенних событий, когда я приехал из Парижа искать Шерлока и мирить мальчиков, отношения между нами стали совсем теплыми, и меня не удивило, когда Джон подошел ко мне сзади и, поставив чай на стол, обнял за плечи и заглянул в лицо. Наверное, по мне видно было, что чтение не доставляет мне радости, потому что доктор вздохнул: «Попейте чаю, дорогой мой» — и погладил меня по голове, выходя.

Я читал дневники брата и вспоминал описанные в них события. Нет, не все это Шерлок захочет давать читать Джону. И вовсе не в недоверии дело…

Я понимал, что эти обрывочные записи, какими бы красноречивыми и печальными они ни были, не позволят Джону понять некоторые вещи, которые ему уже настало время узнать. Он кое-что слышал от меня и о нашем с Шерлоком отце, и о нашей матери, но я о многом умалчивал, а брат, скорее всего, просто проговаривался порой, впрочем, Джону больше могло сказать его упорное нежелание вспоминать детские и юношеские годы.

Наш отец отличался сложным нравом. Честно говоря, многие считали его самодуром. Он был вспыльчивым и несдержанным на язык человеком, но жену обожал, и только она и могла его успокоить и как-то смягчить. При нашей с Шерлоком маме отец становился шелковым и никогда не повышал голоса. Отца я любил, отчасти за то, что его любила мама, отчасти из-за нашего с ним сходства, да и просто потому, что это был мой отец. Сам он, могу сказать это определенно, тоже любил меня и очень мною гордился. Между нами никогда не было особой нежности — главным образом из-за моей нелюбви к прикосновениям. Исключения я делал только для мамы и порой для бабушки. Конечно, ребенку никуда не деться от досужего внимания нянек, но это я как-то пережил, потому что мама была тогда здорова и весела. Отец никогда не высмеивал мою привычку ласкаться к ней, даже когда в пять лет я уже был отправлен в школу и появлялся дома только на каникулах.