1887 год

Осторожно, насколько это было возможно, мы освободили Уотсона от брюк, затем и штанину кальсон постигла та же участь. Осмотр ноги получился недолгим, но, видимо, доктор узнал все, что хотел. Я, стоя поодаль, услышал что-то про онемение, приводящий канал и широкую медиальную мышцу. Уотсон давно уже рассказал мне, что в ноге у него застряла не пуля, которая ударилась о камень и отрикошетила, попав ему в ногу, а фрагмент ее металлической рубашки. За прошедшие годы осколок успел обрасти соединительной тканью, как предполагал Уотсон, и превратиться в сгусток, который тем не менее причинял неудобство. И вот теперь он сдвинулся и давил на нерв. Еще прозвучал вопрос о том, с какой именно стороны прилетела пуля. Доктор попросил мисисс Хадсон принести мыльный раствор, бритву Уотсона и его чистую ночную сорочку («Выберите покороче»), а также позвать фельдшера.

— Помогите переодеть пациента, — попросил, а точнее приказал мне Андершо.

Обычно я несколько нервно реагирую на подобный тон, а сейчас безропотно бросился к дивану. Как можно осторожнее мы с фельдшером освободили страдальца от остатков кальсон, рубашки и халата. Надели сорочку. Доктор тем временем взбивал пену помазком, наблюдая за нами.

— Будете брить ногу? — спросил я.

— Разумеется. Чем меньше на операционном поле лишней грязи, тем лучше для больного.

Андершо передал ступку фельдшеру, тот намылил Уотсону бедро и стал методично сбривать с него волосяной покров.

Фельдшер закончил брить, прикрыл Уотсона чистой простыней и отправился за складным столом и саквояжами. Пока он вносил все необходимое в комнату, беседа доктора и пациента неизбежно коснулась анестезии.

— Неразумно, крайне неразумно, — заявил Андершо.

— Никакого хлороформа, — заявил Уотсон уже в который раз, и тут меня как-то само собой качнуло в их сторону.

— Доктор, дайте мне две минуты, я его уговорю.

— Я пока подготовлюсь, — кивнул Андершо и вышел.

— И как же вы собираетесь меня уговаривать? — невесело усмехнулся Уотсон.

— Вы сказали мне, что хотите контролировать процесс, но у вас вряд ли это получится под морфием. Вам придется скорее контролировать себя, чтобы не сказать чего лишнего.

Я допускал, что когда-то в Афганистане Уотсону могли давать опиаты, но вряд ли он сам при этом был в полном сознании. И вряд ли ему повезло бы получить такое обезболивание в полевом госпитале, разве что в Пешеваре, но мог ли он, будучи больным тифом, отличить горячечный бред от воздействия наркотика?

— Я бы скорее предложил кокаин в качестве местного обезболивания, — сказал я.

— Нет! — вскричал Уотсон, и мне показалось, что я понял причину, отчего он отвергает хлороформ.

Я покосился на дверь, но Андершо, видимо, задержал фельдшера, чтобы он пока не мешал мне.

— Вы думаете, что, когда вас будут оперировать, я пойду утешаться наркотиками? Я этого не сделаю, Джон. Клянусь! — сказал я с горячностью.

Лицо Уотсона болезненно искривилось, он вздохнул и протянул руку.

— Наклонитесь, — попросил он.

Я наклонился, и он горячо поцеловал меня в губы.

— Ну что вы, дорогой мой, — пробормотал я, — все будет хорошо, вот увидите. Доктор кажется мне вполне квалифицированным.

— Ну, это у Андершо не отнять, — кивнул Уотсон. — Зовите его.

Сердце у меня замерло, а потом ухнуло где-то у горла.

Я вышел в коридор и чуть не столкнулся с фельдшером, который стоял на площадке лестницы с саквояжами в руках.

— Доктор Уотсон согласен на наркоз, — сказал я.

Фельдшер у Андершо был еще более лаконичен, чем его патрон. Он просто кивнул, передал мне саквояжи и пошел вниз за складным хирургическим столом.

Я вернулся в гостиную и водрузил саквояжи на наш обеденный стол, отодвинутый к окну, лишенный скатерти и тоже протертый все той же карболкой, чей запах еще, видимо, долго не выветрится из нашего жилища.

Раскладной стол вначале установили у дивана. Взявшись за края покрывала, мы осторожно переложили Уотсона, а потом так же осторожно, хотя и причинив вынужденную боль, вытащили покрывало из-под него. Стол вместе с пациентом передвинули к окну.

— Доктор, я могу присутствовать? — с неожиданной для себя самого робостью спросил я.

— А вы не грохнетесь в обморок?

— Нет, — мотнул я головой.

— Хм… У нас с собой фонарь с газовым баллоном. Подсветите. Снимите халат и наденьте чистую рубашку.

Я кивнул и собирался уже уйти наверх, в спальню Уотсона, куда перенес кое-какие необходимые вещи, в том числе и одежду, когда увидел, что фельдшер достает из саквояжа белые халаты для себя и доктора.

— О, я вижу, вы сторонник новейших веяний в медицине, сэр, — с уважением заметил я.

— У немцев и русских есть чему поучиться, — кивнул Андершо.

Я бросился наверх переодеваться. Подходя вновь к двери в гостиную, я успел перехватить у миссис Хадсон кастрюлю с горячей водой. На столе уже лежало несколько чистых простыней, одну из них фельдшер резал на длинные полосы.

— Это вам, — протянул он мне одну, — завяжите лицо.