1887 год

Я повиновался. Стоял и смотрел, радуясь, что повязка скрывает мои трясущиеся губы. Я был совершенно уверен, что вид крови и вообще весь процесс операции не вызовет у меня дурноты, но я переживал за Уотсона. А тот лежал, пока что укрытый простыней, и терпеливо ждал. Фельдшер поставил на стул пульверизатор Листера, потом они с доктором переоделись, завязали лица и стали мыть руки.

— Вы встанете вот сюда, — сказал мне Андершо. — Старайтесь поменьше смотреть.

Предупреждение было нелишним, потому что мне предстояло стоять за плечом доктора, изображая Статую Свободы.

Фельдшер уже накрыл столик чистой тканью и занялся приготовлением инструментов. Загорелась спиртовка. Уотсон лежал головой к окну. Он посмотрел на меня и неожиданно подмигнул.

Я собрал всю волю в кулак и одобряюще кивнул. И вовремя. Фельдшер уже накладывал на нос Уотсона ткань, пропитанную хлороформом…

Саму операцию я помню плохо. Хотя в юности я изучал анатомию и даже бывал на демонстрациях в Бартсе, когда резали не только трупы, но и живых людей, я никогда не волновался. Вид крови меня совершенно не пугал, я видел трупы в таком виде, что впору описывать в книжонках за три пенни. Но одно дело анатомичка и безразличные тебе пациенты, на которых врачи оттачивают знания балбесов-студентов, и совсем другое — любимый тобой человек.

Однако, останься я за дверью, я бы, скорее всего, паниковал и рисковал действительно потерять сознание от страха за Джона. Сейчас же я приносил пользу, и это ощущение заставляло меня, стиснув зубы, держать фонарь именно в том положении, как велел мне доктор.

Через облако карболки, окутавшей стол, я видел, как Андершо делает надрез, и отвел взгляд. Я стал смотреть на лицо Уотсона. Слышал указания, которые Андершо отдает фельдшеру — о пинцетах, отсосе… Через запах карболки постепенно стал сочиться запах крови. Раздался тихий звук, похожий, как ни странно, на журчание воды, — это врач полез пальцами в рану. Фонарь в моей руке дрогнул.

— Поднимите выше! — рявкнул на меня Андершо, и я пришел в себя.

Еще несколько секунд, которые тянулись бесконечно долго.

— Вот она! Пинцет!

Я медленно выдохнул и осторожно посмотрел вниз. Что ж, сосуды доктор не задел. Я быстро перевел взгляд на лицо Уотсона. Я ожидал услышать металлическое звяканье, но за годы осколок и впрямь оброс тканями тела.

— Промываем и шьем, — сказал Андершо. — Можете опустить фонарь, мистер Холмс. Хм… Фицрой, заберите.

Фельдшер почти вырвал фонарь из моих онемевших пальцев.

— Но, должен сказать, я впечатлен, — сказал доктор, зашивая рану.

Я только кивнул. Руки у меня тряслись, как у старого пьяницы.

— Нога восстановится? — хрипло спросил я.

— Увидим. Как только доктор Уотсон очнется. Но думаю, нерв мы не задели. Вашему другу вообще повезло, что в ногу попал всего лишь осколок, а не пуля. Ну все… Накладывайте повязку, Фицрой.

— Когда Уотсон проснется? — спросил я.

— Минут через пятнадцать должен проснуться. Сейчас Фицрой перевяжет рану, и мы перенесем вашего друга в спальню. Приоткройте там окно — пусть комната немного проветрится.

Я бросился в соседнюю комнату, приподнял раму и сам высунул голову наружу, тяжело дыша. Сделав несколько глубоких вдохов, я вернулся в гостиную.

— Коньяк, доктор?

— Не откажусь.

Вот и настал день, когда пригодился подарок Майкрофта — настоящий французский коньяк. Я наполнил бокалы и протянул один доктору. Фельдшер тем временем складывал инструменты.

— Ну, мы тут не очень напачкали, — усмехнулся Андершо, разглядывая гостиную.

Немного крови все же попало на пол, и горничной миссис Хадсон предстояло провести несколько неприятных минут, но все остальное было легко поправить.

Я старался не смотреть на часы. Мне казалось, что время течет слишком медленно. Андершо пару раз подходит к Уотсону, щупал его пульс и спокойно возвращался к креслу. Наконец со стороны операционного стола послышался шорох. Андершо тут же бросился к пациенту. Он похлопал Уотсона по щекам, приводя в себя. Сначала тот ни на что не реагировал, лицо его было красным, он часто моргал, слезы потоком лились из его глаз, пульс, по словам доктора, частил. Казалось, что перед ним проносится череда лиц, в которые он напряженно вглядывался, силясь узнать. Потом он резко закашлялся, повернулся, и его вырвало желчью на халат Андершо. Уотсон схватился за предплечье доктора и попытался встать.

— Лежите, лежите, коллега, все уже позади.

— Нос ужасно жжет. Ужасающе сладко пахнет подсолнухами, Холмс. Они повсюду, громадные как дом, нависают и раскрываются один за другим, — громко и неожиданно внятно произнес Уотсон.

— Да, коллега, а теперь в кровать, — Андершо утер ему рот салфеткой и уложил обратно на стол, кивая фельдшеру.

Довольно скоро Уотсон, слава богу, полностью пришел в себя, даже чуть раньше, чем мы ожидали, — уже лежа в проветренной спальне, где все еще попахивало карболкой и медью, но дышать было можно. Андершо, не слушая возражений, сделал ему укол морфия и оставил запас еще на две инъекции, хотя его пациент заявил, что морфий у него есть.