Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам.
489 мин, 50 сек 19108
Обычно брат писал мне из дома дважды в неделю, так у нас было с ним заведено. В школе он не изменил своим привычкам. Первые письма были короткие и какие-то настороженные, потом я стал получать более длинные, но ни о чем. Я чувствовал, что Шерлоку грустно, но на все мои вопросы, как у него дела, он отвечал «в порядке, как у всех». Иногда он спрашивал, что я делал, когда учителя наказывали несправедливо, и дразнили ли меня когда-нибудь? Читать это было мучительно, но я не думал, что у мальчика все настолько ужасно. Потом вдруг очередное письмо не пришло. На четвертый день я забеспокоился. На пятый уже не находил себе места. На шестой получил письмо от отца: он сообщал, что его вызвал в школу старший преподаватель. Шерлок не поладил с кем-то, его избили, и теперь он в лазарете. Отца попросили приехать, потому что ребенок второй день плачет не переставая и не дает ни напоить, ни накормить себя. Отец поехал и, по его словам, заходил в палату. «Я пытался с ним поговорить, но не уверен, что он меня вообще слышал. Возможно, у тебя получится лучше, — писал он. — Я договорился: тебя пустят к нему и даже разрешат пробыть там трое суток, если это потребуется». Что ж, отец хотя бы об этом позаботился, а заодно написал и моим профессорам, чтобы меня отпустили на несколько дней.
Если бы Шерлок писал мне все как есть… Если бы.
Всего четыре тетради — за все годы учебы. Тонкие, первые явно прятали, обложка последней почти не истерлась и не помялась. Да и записей там совсем немного — все больше пометки для памяти. Но вот первая… Джон описывал в рассказах почерк Шерлока как твердый и четкий. Руку ему поставили давно, еще в детстве. Эти грязные, помятые листы, расплывшиеся чернила, обрывочные записи — и разборчивый, аккуратный почерк.
Меня спросили, где я учился раньше, в какой школе. Я честно ответил, что нигде, дома. Мальчишки стали смеяться и обзывать маменькиным сынком. Я сказал, что мама у меня давно умерла, но они вновь принялись хохотать. Говорили, что отец, выходит, не хотел меня отпускать, что я рохля. Зачем я сказал про болезни? Я тут же стал «слабаком». Дразнились трое, но остальные молчали и только хихикали, выслуживались.
Старшего мальчика, к которому меня поселили, зовут Эдвард Уилсон. Я слышал, что младшие должны выполнять распоряжения старших — это традиция. Зато префекты, если им угодить, за своих фэгов заступаются. Уилсон меня тоже спросил, где я учился, но хотя бы не смеялся.
Сегодня была математика. Я сидел тихо и слушал учителя, хотя он объясняет скучно. Брат объясняет лучше, да и тему я уже знал. Вдруг кто-то ткнул меня пером в спину. От неожиданности я вскрикнул. Учитель стал требовать объяснений, но я понимал, что жаловаться нехорошо. Он разозлился, что я молчу, и больно стиснул мне ухо. Я не выдержал и закричал, что вышло у меня нечаянно. В классе засмеялись. Меня до конца урока оставили в покое, но, когда прозвенел звонок, кто-то из мальчишек, проходя мимо моей парты, макнул перо в чернильницу и встряхнул над моей тетрадью. Мне пришлось сидеть и переписывать всю работу, и я не пошел на ланч.
Уже прошла неделя, а ко мне все цепляются. Я не понимаю, что им от меня нужно? Уилсон в общем-то неплохой парень. Он сказал, что так поступают со всеми новенькими, нужно потерпеть, не жаловаться, чтобы не прослыть доносчиком. И еще он мне сказал, кто в моем классе «забитый». Он объяснил, что с ним ни за что не стоит дружить и вообще лучше даже не разговаривать, иначе станешь отверженным. Он сказал: «Будешь водиться с такими — не отмоешься».
Я научился чистить ботинки.
Ко мне сегодня подошел один из «забитых». Его фамилия Марлоу. Он мне шепнул, что от моего префекта толку мало, зато вот у Бозуорта никто фэга задирать не смеет. Он намекал, что Бозуорт требует от фэга какие-то особые услуги, но я так и не понял какие и спросить не успел. Нас заметили, стали кричать, что мы с Марлоу «нашли друг друга» и что меня, наверное, тоже связывают по ночам. Я ничего не понял и вечером спросил у Уилсона. Тот обозвал меня идиотом и сказал, что Марлоу страдает рукоблудием.
Отец в выходные ко мне не приехал, но я не ждал его, да и не хотел, чтобы он приезжал. Но, наверное, это что-то значит, если к тебе не приезжают.
Кто-то разрисовал мой учебник географии и написал там ругательства. Меня высекли. Больно не было, потому что били через штаны. Но это ужасно стыдно — перед всеми ведь. Я боялся, что разревусь перед классом. Когда закончился урок, я спрятался в кладовке уборщика и плакал там.
Марлоу затащил меня в угол и сказал, что я обязательно должен написать отцу. Пусть он ко мне приедет. И сказал, что иначе меня заставят есть червей. Но кто-то показался в коридоре, Марлоу испугался и убежал.
Я стараюсь следить за учебниками и тетрадями, чтобы их не испортили. Но про перья забыл, и мне их сломали. До конца урока я просидел в углу в позорном колпаке.
Если бы Шерлок писал мне все как есть… Если бы.
Всего четыре тетради — за все годы учебы. Тонкие, первые явно прятали, обложка последней почти не истерлась и не помялась. Да и записей там совсем немного — все больше пометки для памяти. Но вот первая… Джон описывал в рассказах почерк Шерлока как твердый и четкий. Руку ему поставили давно, еще в детстве. Эти грязные, помятые листы, расплывшиеся чернила, обрывочные записи — и разборчивый, аккуратный почерк.
Меня спросили, где я учился раньше, в какой школе. Я честно ответил, что нигде, дома. Мальчишки стали смеяться и обзывать маменькиным сынком. Я сказал, что мама у меня давно умерла, но они вновь принялись хохотать. Говорили, что отец, выходит, не хотел меня отпускать, что я рохля. Зачем я сказал про болезни? Я тут же стал «слабаком». Дразнились трое, но остальные молчали и только хихикали, выслуживались.
Старшего мальчика, к которому меня поселили, зовут Эдвард Уилсон. Я слышал, что младшие должны выполнять распоряжения старших — это традиция. Зато префекты, если им угодить, за своих фэгов заступаются. Уилсон меня тоже спросил, где я учился, но хотя бы не смеялся.
Сегодня была математика. Я сидел тихо и слушал учителя, хотя он объясняет скучно. Брат объясняет лучше, да и тему я уже знал. Вдруг кто-то ткнул меня пером в спину. От неожиданности я вскрикнул. Учитель стал требовать объяснений, но я понимал, что жаловаться нехорошо. Он разозлился, что я молчу, и больно стиснул мне ухо. Я не выдержал и закричал, что вышло у меня нечаянно. В классе засмеялись. Меня до конца урока оставили в покое, но, когда прозвенел звонок, кто-то из мальчишек, проходя мимо моей парты, макнул перо в чернильницу и встряхнул над моей тетрадью. Мне пришлось сидеть и переписывать всю работу, и я не пошел на ланч.
Уже прошла неделя, а ко мне все цепляются. Я не понимаю, что им от меня нужно? Уилсон в общем-то неплохой парень. Он сказал, что так поступают со всеми новенькими, нужно потерпеть, не жаловаться, чтобы не прослыть доносчиком. И еще он мне сказал, кто в моем классе «забитый». Он объяснил, что с ним ни за что не стоит дружить и вообще лучше даже не разговаривать, иначе станешь отверженным. Он сказал: «Будешь водиться с такими — не отмоешься».
Я научился чистить ботинки.
Ко мне сегодня подошел один из «забитых». Его фамилия Марлоу. Он мне шепнул, что от моего префекта толку мало, зато вот у Бозуорта никто фэга задирать не смеет. Он намекал, что Бозуорт требует от фэга какие-то особые услуги, но я так и не понял какие и спросить не успел. Нас заметили, стали кричать, что мы с Марлоу «нашли друг друга» и что меня, наверное, тоже связывают по ночам. Я ничего не понял и вечером спросил у Уилсона. Тот обозвал меня идиотом и сказал, что Марлоу страдает рукоблудием.
Отец в выходные ко мне не приехал, но я не ждал его, да и не хотел, чтобы он приезжал. Но, наверное, это что-то значит, если к тебе не приезжают.
Кто-то разрисовал мой учебник географии и написал там ругательства. Меня высекли. Больно не было, потому что били через штаны. Но это ужасно стыдно — перед всеми ведь. Я боялся, что разревусь перед классом. Когда закончился урок, я спрятался в кладовке уборщика и плакал там.
Марлоу затащил меня в угол и сказал, что я обязательно должен написать отцу. Пусть он ко мне приедет. И сказал, что иначе меня заставят есть червей. Но кто-то показался в коридоре, Марлоу испугался и убежал.
Я стараюсь следить за учебниками и тетрадями, чтобы их не испортили. Но про перья забыл, и мне их сломали. До конца урока я просидел в углу в позорном колпаке.
Страница 18 из 127
