1887 год

— Мистер Холмс приказал заложить экипаж, и Питер увез его, — пояснила Берта. — В четыре часа, когда я уходила сюда, Питер так и не вернулся.

— Обязательно сообщу вам, если что-то узнаю, — пообещал я.

Когда Берта ушла, мы тут же поехали в клуб. Однако Грей ни в малейшей степени не прояснил ситуацию. По его словам, Майкрофт после ухода Уотсона пробыл в кабинете около получаса, затем сорвался с места и уехал куда-то в своем экипаже, взяв вещей «на два-три дня».

— Он оставил записку?

— Только премьер-министру, с просьбой об отпуске по семейным обстоятельствам на несколько дней. Я очень сожалею, мистер Холмс, но больше мне абсолютно ничего не известно, клянусь.

В задумчивости мы вышли из клуба и пошли домой.

— Был хоть какой-то намек вчера, что Майкрофт собирается куда-то ехать? — спросил я.

— Ни малейшего, — ответил Уотсон. — Это очень внезапный отъезд.

При этом я видел, что какая-то мысль не дает ему покоя. И первое, что пришло мне в голову — во время разговора Майкрофта внезапно осенила какая-то идея насчет Мейси, и он решил ее проверить.

— Ему могла уже после вашего ухода прийти в голову какая-то версия. Правда, не понимаю какая, но на то он и Майкрофт. Однако мне совершенно непонятно, почему он не оставил записки. Такого не было никогда в жизни.

Тут Уотсон почему-то смутился. Что такое? Я внимательно посмотрел на него. Нет, поссориться они не могли. Если бы даже вдруг случилась такая вопиющая нелепица — Уотсон не был бы так спокоен вчера. А он был спокоен. Задумчив — да. Но не расстроен точно.

— О чем вы вчера говорили? Майкрофт высказывал какие-то предположения?

— О Мейси мы говорили, — кивнул Уотсон. — Но так ни к какому выводу не пришли. Боюсь, я напугал Майкрофта предположением, что дело не в нем, а в нас с вами.

— Судя по всему, он действительно сильно испугался, если даже забыл предупредить о своем отъезде. Н-да. Совсем не похоже на него. Отправился в коляске, почему? Почему не поездом? Куда нет поездов после десяти вечера? Почти никуда. Это мало что дает, кроме того, что Майкрофт спешил… И не очень далеко, иначе утренним поездом уехать было бы быстрее. Так? Но если торопился и недалеко, то почему до сих пор не вернулся?

Я начал нервничать, в частности и из-за того, что Уотсон тоже нервничал, и это было заметно. Он вдруг закурил и отошел к окну.

— Скажите, Холмс, — спросил он неожиданно, — я никогда вас не спрашивал, но где именно находилось ваше имение?

— В Глостершире, — машинально ответил я, — в четырнадцати милях от Челтнема. Но школа была расположена гораздо севернее, от нашего имения надо было ехать еще около сорока миль. Почему вы спрашиваете? Вы обсуждали это?

Уотсон хмыкнул и приподнял брови.

— Да так… Говорили о Мейси, упомянули школу, вот я и вспомнил, что ни разу не интересовался, где именно вы жили.

— Так вы полагаете, что он поехал именно туда, и удивлены, что не поездом?

Уотсон опять повернулся к окну. Раньше он никогда ничего не скрывал от меня. А сейчас он явно был уверен, что Майкрофт уехал в родные места. Я подошел вплотную к Уотсону и тронул его за плечо.

— Джон, почему вы считаете, что он мог туда поехать? Имение давно продано, и мы не бываем там. Майкрофт ездил только дважды за эти годы, насколько я знаю. На похороны отца и потом еще раз в связи с продажей имения. Я один раз сопровождал брата. Вчера вы сказали, что Мейси, по его словам, вернулся в Англию и работает в чайной компании. Как в вашем представлении это связано с местами, где мы родились?

Я знал, что применяю запрещенный прием, обращаясь к Уотсону по имени. Он обернулся ко мне и вздохнул.

— Понимаете, я обещал Майкрофту не говорить вам о содержании нашего разговора, хотя я был не согласен с ним. Он посчитал, что вас это расстроит. Ну, слово джентльмена я не давал… Мы говорили о ваших с ним отношениях.

— А что не так в наших с ним отношениях?

Я достал папиросы и тоже закурил. Кажется, это последнее, что могло бы расстроить меня, и опасения Майкрофта представлялись какими-то надуманными.

— Думаю, Майкрофт просто устал. — Уотсон отошел от окна и сел в кресло, а я так и остался стоять на том же месте. — Он вчера упоминал, что был для вас и отцом и матерью в детстве, а у него самого такого человека не было. И он бы хотел, наверное, почувствовать себя на вашем месте. Знаете, он иногда ведет себя со мной как капризный ребенок, но ему это, видимо, помогает расслабиться. Он почему-то существует только между двух полюсов. Поскольку он не может почувствовать себя по отношению к вам, условно говоря, младшим, то продолжает относиться к вам как к ребенку.

— Но я не против, чтобы он относился ко мне как к ребенку, — не понял я. — Я давно привык к этому, и это даже приятно, это создает такое ощущение… уверенности? Надежности. Я даже не представляю, что может быть иначе… — тут я наконец осознал, что сказал Уотсон.