1887 год

— А вот и картины… — довольно кивнул Шерлок. — Надо запаковать хорошенько, их мы увезем. Эту вот я помню, она у бабушки висела в детской… ну, в той комнате, где я спал. Повесишь у меня в комнате, хорошо?

Собственно, это был этюд. Дед потом написал на его основе очередную картину из жизни бедуинов. В отличие от его академических работ этюд выглядел вполне живым и непосредственным. Что-что, а лошадей дед писать умел.

— Хорошо, мой мальчик.

В сундуке также стояли старые гравюры в рамах и под стеклом. Бог знает, где их покупала бабушка. Но вот с водопадом, наверняка, в Швейцарии.

— Почему их не повесили? Картины не должны лежать в сундуке. — Шерлок заглянул мне через плечо. — Какое красивое место…

— Рейхенбахский водопад, — сказал я. — Это недалеко от Розенлау, кажется. Я почему знаю — бабушка рассказывала, она привезла эту гравюру из своего свадебного путешествия.

— Хотел бы я там побывать когда-нибудь.

— Что может быть легче, чем поездка в Швейцарию?

— Ну, один не поеду, а свадебное путешествие мне-то уж точно не светит. Так что выберем время когда-нибудь, ладно?

— Возможно, почему бы нет? — Я достал деревянную шкатулку. — А вот и письма. — Они были сложены стопками и перевязаны лентами.

— Надо же. Письма сохранились… Что ты собираешься с ними делать? — спросил Шерлок.

— Возьмём с собой, почитаем дома. Вряд ли тут что-то особо личное — в те годы было не принято выходить за рамки внешних приличий даже в частной переписке. Посмотрим для начала, от кого они.

Из второго сундука вылетела моль. Я усмехнулся.

— Понятно, что тут, — отогнул бумагу. — Да, тут старые вещи — и подпорченные. — Я запустил руку под старые платья, выпустив ещё несколько бледных бабочек. Ничего, кроме одежды.

Мы решили отдать этот сундук на откуп слугам. Найдут что-нибудь приличное — пусть забирают, а остальное выбросят.

Потом мы стали обладателями двух бронзовых подсвечников — кстати, довольно изящных, хотя каждым можно было проломить человеку череп, большой коробки с письменным прибором в стиле ампир — хм, такой я бы поставил у себя в кабинете. Даже в клубе.

— А это что? — спросил Шерлок, выуживая заинтересовавший его предмет. — Туфля с загнутым носом. Что-то восточное? Почему одна?

— Да кто знает? Может, и от деда осталась — какой-нибудь реквизит из мастерской. — Я осмотрел туфлю.

— Отдашь мне ее? — неожиданно попросил Шерлок. — Я в ней буду кисет прятать.

— Забирай, — рассмеялся я. — А ты читаешь поэзию? Признавайся. Это же Браунинг — про холостяка, держащего табак в персидской туфле.

— А это что? — ушел брат от коварного вопроса. — Смотри, детские рисунки. Майкрофт, ох… это мои. Бабушка их хранила, надо же. Гляди — это ты и я. Я тебя веду к пруду смотреть лягушек. Я помню, как рисовал это!

— Шерлок, кого из поэтов ты любишь? — не унимался я, забирая рисунки. —Тебя надо было учить ещё и этому. Но ты ведь неплохо делаешь наброски, мне нравится смотреть на них в твоих письмах.

— Да ну, это только так… для тебя. Не люблю я никаких поэтов — информации ноль, одни эмоции, и не всегда внятные. Жалко рисунки сжигать, оставь парочку на память, вот этот и еще вот этот — с ивой.

— Сжигать? — возмутился я. — Ещё чего выдумал. Я их заберу. У меня же хранятся твои детские письма. Теперь и рисунки будут. Шерлок, тебе уже двадцать лет — будь мужчиной, признайся, что любишь поэзию.

— А ты вообще любишь приключенческие романы! — брат вспыхнул.

— Да, и совершенно этого не стыжусь.

— А я стыжусь… на самом деле я понимаю, что смысла в рифмованных строках мало, и что там может нравиться? Почему мы реагируем на зарифмованную чушь сильнее, чем на научные статьи или какие-то путевые заметки, к примеру? Нет, я вообще думаю, что в моем возрасте читать беллетристику уже нет смысла. В детстве, когда идет… становление личности, и книги… ну помогают понять и принять какие-то моральные устои… Но сейчас это уже не нужно. Так что я предпочту читать научные сборники.

— А музыка? Ты ведь любишь музыку — как она сочетается с холодным анализом? Мальчик мой, что с тобой такое творится?

— Музыка живет отдельно, Майкрофт, она сама по себе. Она… не мешает. Ну, почти не мешает. Впрочем, я не играю посторонним, только себе… ну или тебе. Нельзя отвлекаться на все это… на красивые образы, на то, что трогает… выбивает из колеи. Это отнимает силы, время и… делает слабее.

— Глупости! — заявил я с горячностью. — Уж никак не склонность к анализу делает нас близкими людьми.