«Лифт не вызывать, потому что я его занял. Маньяк». (Извиняющимся тоном)...
197 мин, 47 сек 19068
— Они ж тебя не слышат!— буркнула ей угрюмая нянечка, швабра которую тянула в тёмную комнату, каждый день из которой всё новые и новые нянечки не возвращались. — Они же глухонемые, дура!
— Сама!— рявкнула ей та. — Все мы глухонемые!
— Другие воспитательницы хоть обзывали как-то детей, а эта… — ворчала исчезающая в тёмной комнате нянечка (а эта добрая!— хотела сказать нянечка. Хотела, но не успела — в тёмной комнате никто не успевает).
— На прогулке, дети, ходить нужно строем!— поучала эта новенькая воспитательница детей, которые к тому же были и слепыми. — И все должны быть рядом со мной! Всех я должна чувствовать! Все должны держаться за меня, чтоб я всех вас чувствовала, а не то кокнут меня из-за вас!
— Слышь ты, коза!— проревел ей голос, образовавшийся совсем рядом. Голос отъявленного наркомана!— А ну-ка высунь свой язык!
— Ой!— перепугано завыла воспитательница, — Господи! Спасите кто-нибудь!
— В натуре, дура!— хихикнул рядом подростковый голосок (такой же отмороженный голосок… — Она думала, что всё вокруг так кайфово!
— Трахнем её?— советовался с товарищем первый, игнорируя громкий вой старухи (старых мудрых бабушек нынче нанимают в воспитательницы…
— Да ну! Не встаёт чё-то.
— Вот ты урод! Никогда у него не встаёт!
— Чё ты ноешь!, ублюдок! Ты же собирался отрезать ей язык!
— Ну да!— вспомнил тот. — Не люблю болтливых воспитательш! Ещё своё детство типа вспоминаю! Такие они все козы с языками!
— Открой пасть, вешалка!— рычал ей подросток, вставляя слова в промежутки между её немым воем, когда ей требовалось вдохнуть воздуха, — высунь язык!, а не то горло перережу!
Старуха замолчала и принялась читать-шептать молитвы, готовые пролететь через её язык сотнями за каждую секунду, которую этой бабушке чудом удавалось проживать, находясь в неопределённой компании отморозков. В самый последний момент она вспомнила про молитвы, пока один из уродов подносил к её шее бритвочку (такое ощущение, как будто она была молода, эта бабушка, и сидела в ванной, а отмороженный парень олицетворял её пальцы, но подходил всегда очень нерешительно и никогда не доводил задуманное до конца).
— Эй, — кричал ей этот наркоман, — смотри, я к твоим глазам подношу бритву! Откроешь глаза или нет?
— Ёлки палки!— негодовал подростковый голос. — Как она задолбала меня! Она же меня раздражает, эта новенькая старуха! Она всё время ходит с закрытыми глазами!
— Ну, Толян!— соглашался с ним тот, — только-только поступила и уже так жутко надоела! Откроешь глаза, вешалка?!— рычал он шепчущей старушке, на щеках которой слёзы уже оставляли чёрные следы. Они казались такими немощными, эти слёзы — даже картинок ей никаких не могли показать, чтоб она поверила и открыла…
— Слышь, старая!— крикнул ей обессиленный её упрямством подросток, — у тебя шнурок развязался!
— Как?— удивлённо не поняла она, распахнув глаза…
— О! Толян!— воскликнул старший наркоман. — Ты гений! Как это я сам не догадался, что она полная дура и её легко надурить!
Бабушка же, открыв глаза, в образе наркоманов увидела… врачей-психологов, но… Открывать глаза она боялась не просто так, а потому, что последнее время у неё усиливалось воображение; очень страшное для неё было её воображение, потому что некоторые люди, на которых она смотрела… В общем, многие люди ей казались не тем, чем они сами для себя должны были являться; дети для неё, просто — очень часто выглядели сплошными куклами. Врачи же эти превратились в наркоманов. Так-то. Старушку же эту в данный момент почему-то окружало много телевизоров; телевизоров просто-таки сваленных в кучу. Телевизоры предстали перед ней в образе гробиков, в каждом из которых лежал крохотный скелет куклы… или нескольких кукол. Скелет, это душа, как представлялось старушке.
Всё это ей наверняка показалось, потому что пролетело очень крохотное мгновение, в течение которого глаза бабушки оставались открыты. Бабушка-то не знала, вырезали ли ей врачи глаза или не вырезали, долгое время держа её под гипнозами.
— Дети!— запищала она опять, — а ну-ка быстренько на прогулку!
Она почувствовала себя новой воспитательницей.
Она потеряла глаза
(Какой-то романтик сказал, что в глазах женщины можно утонуть.
Я хочу рассказать более смешную историю.
О том, что в её глазах можно заблудиться, как в трёх соснах).
Она потеряла глаза, когда он сильно спешил не опоздать навстречу ей. Он так сильно спешил, что даже споткнулся и… нашёл на дороге чьи-то три глаза. Если б не споткнулся — не нашёл бы, наверняка! А она в это время ждала его не там. Но он ведь не идиот и постарался придти туда, где она стояла. Он словно сердцем почувствовал её мысли.
И вот он подходит к ней и не удивляется, видя деревянную куклу, постоянно двигающуюся за счёт тоненьких полуневидимых ниточек, ответвляющихся от рук, ног, пальцев… отовсюду; даже от губ и от ушей…
— Сама!— рявкнула ей та. — Все мы глухонемые!
— Другие воспитательницы хоть обзывали как-то детей, а эта… — ворчала исчезающая в тёмной комнате нянечка (а эта добрая!— хотела сказать нянечка. Хотела, но не успела — в тёмной комнате никто не успевает).
— На прогулке, дети, ходить нужно строем!— поучала эта новенькая воспитательница детей, которые к тому же были и слепыми. — И все должны быть рядом со мной! Всех я должна чувствовать! Все должны держаться за меня, чтоб я всех вас чувствовала, а не то кокнут меня из-за вас!
— Слышь ты, коза!— проревел ей голос, образовавшийся совсем рядом. Голос отъявленного наркомана!— А ну-ка высунь свой язык!
— Ой!— перепугано завыла воспитательница, — Господи! Спасите кто-нибудь!
— В натуре, дура!— хихикнул рядом подростковый голосок (такой же отмороженный голосок… — Она думала, что всё вокруг так кайфово!
— Трахнем её?— советовался с товарищем первый, игнорируя громкий вой старухи (старых мудрых бабушек нынче нанимают в воспитательницы…
— Да ну! Не встаёт чё-то.
— Вот ты урод! Никогда у него не встаёт!
— Чё ты ноешь!, ублюдок! Ты же собирался отрезать ей язык!
— Ну да!— вспомнил тот. — Не люблю болтливых воспитательш! Ещё своё детство типа вспоминаю! Такие они все козы с языками!
— Открой пасть, вешалка!— рычал ей подросток, вставляя слова в промежутки между её немым воем, когда ей требовалось вдохнуть воздуха, — высунь язык!, а не то горло перережу!
Старуха замолчала и принялась читать-шептать молитвы, готовые пролететь через её язык сотнями за каждую секунду, которую этой бабушке чудом удавалось проживать, находясь в неопределённой компании отморозков. В самый последний момент она вспомнила про молитвы, пока один из уродов подносил к её шее бритвочку (такое ощущение, как будто она была молода, эта бабушка, и сидела в ванной, а отмороженный парень олицетворял её пальцы, но подходил всегда очень нерешительно и никогда не доводил задуманное до конца).
— Эй, — кричал ей этот наркоман, — смотри, я к твоим глазам подношу бритву! Откроешь глаза или нет?
— Ёлки палки!— негодовал подростковый голос. — Как она задолбала меня! Она же меня раздражает, эта новенькая старуха! Она всё время ходит с закрытыми глазами!
— Ну, Толян!— соглашался с ним тот, — только-только поступила и уже так жутко надоела! Откроешь глаза, вешалка?!— рычал он шепчущей старушке, на щеках которой слёзы уже оставляли чёрные следы. Они казались такими немощными, эти слёзы — даже картинок ей никаких не могли показать, чтоб она поверила и открыла…
— Слышь, старая!— крикнул ей обессиленный её упрямством подросток, — у тебя шнурок развязался!
— Как?— удивлённо не поняла она, распахнув глаза…
— О! Толян!— воскликнул старший наркоман. — Ты гений! Как это я сам не догадался, что она полная дура и её легко надурить!
Бабушка же, открыв глаза, в образе наркоманов увидела… врачей-психологов, но… Открывать глаза она боялась не просто так, а потому, что последнее время у неё усиливалось воображение; очень страшное для неё было её воображение, потому что некоторые люди, на которых она смотрела… В общем, многие люди ей казались не тем, чем они сами для себя должны были являться; дети для неё, просто — очень часто выглядели сплошными куклами. Врачи же эти превратились в наркоманов. Так-то. Старушку же эту в данный момент почему-то окружало много телевизоров; телевизоров просто-таки сваленных в кучу. Телевизоры предстали перед ней в образе гробиков, в каждом из которых лежал крохотный скелет куклы… или нескольких кукол. Скелет, это душа, как представлялось старушке.
Всё это ей наверняка показалось, потому что пролетело очень крохотное мгновение, в течение которого глаза бабушки оставались открыты. Бабушка-то не знала, вырезали ли ей врачи глаза или не вырезали, долгое время держа её под гипнозами.
— Дети!— запищала она опять, — а ну-ка быстренько на прогулку!
Она почувствовала себя новой воспитательницей.
Она потеряла глаза
(Какой-то романтик сказал, что в глазах женщины можно утонуть.
Я хочу рассказать более смешную историю.
О том, что в её глазах можно заблудиться, как в трёх соснах).
Она потеряла глаза, когда он сильно спешил не опоздать навстречу ей. Он так сильно спешил, что даже споткнулся и… нашёл на дороге чьи-то три глаза. Если б не споткнулся — не нашёл бы, наверняка! А она в это время ждала его не там. Но он ведь не идиот и постарался придти туда, где она стояла. Он словно сердцем почувствовал её мысли.
И вот он подходит к ней и не удивляется, видя деревянную куклу, постоянно двигающуюся за счёт тоненьких полуневидимых ниточек, ответвляющихся от рук, ног, пальцев… отовсюду; даже от губ и от ушей…
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 18 из 53
