Мне снился плохой сон, — сказала Аня Косте. Они стояли на перроне…
274 мин, 35 сек 6489
Он зачерпнул еще мозгов — белая масса свисала с ложки. Камрада кричал без звука. Видимо, его голос улетал куда-то еще, и там летел, сотрясая пространство. Костя стоял как вкопанный. Все его естесство было пропитано жаром — смесью из животного ужаса и навязанной, впрыснутой в душу, радости.
— Вкусно, — чамкая сказал адский кондуктор.
Жертва, висевшая на его третьей руке, продолжала кричать и трепыхаться. Давка у дверей в тамбур продолжалась. Казалось, что там кто-то застрал. Во всяком случае, никакого движения вперед и не наблюдалось. По вагону распространялось чуство обреченности. Хуже того, все те ужасные, непонятные жители, которые собирались войти в вагоны, были ни чем не лучше адского кондуктора.
Нужно было что-то делать.
Но что?
Костя стоял, как вкопанный, наблюдая над расправой: поедание мозга продолжалось. Камрад Буффало был уже обречен. Но он еще жил. Его руки куда-то тянулись. Он искал помощи, которой не предвиделось. Кондуктор показательно чавкал, показывая, как ему хорошо. Насекомое, то самое, что жило у него в теле — в отверстии в лице — кружилось над ложкой. Когда хозяин его отогнал, оно сделало круг и приземлилось внутрь черепа. Виталик застоновал. Оно начало жрать. Оно жужжало.
— Нужно носить билетики с собой, — сказал кондуктор.
Внезапно у Кости сильно закружилась голова. Вагон два раза перевернулся вокруг своей оси. Он едва не упал.
— Вот у меня билетик есть, есть, — продолжил кондуктор.
Головокружение усилилось.
— Когда мы едим, мы запиваем…
В руке кондуктора появилась кружка.
Костя не увидел продолжения. Кто-то потащил его назад, за руки, им даже — за волосы. Вагон продолжал вращаться, но оцепенение пропало. Костя был готов стоять на ногах.
-Бежим! — крикнули ему.
Он так и не понял, кто же это был. И его вдруг прорвало — он побежал, не замечая никого вокруг себя. Выскочил из злополучного вагона. Вбежал в следующий. За спиной у него продолжалась суета, но он не видел, что же конкретно там происходило. Весь мир на какой-то мгновение превратился в двоичный код.
Он остановился и оглянулся.
У дверей стояла толпа. Ручку дверей завязывали проволокой. Пуще всех старался Саша Петькин.
— Вот тебе и паркур, — подумал Костя, — собирались попрыгать, и попрыгали.
И, первая же мысль сработала, будто спусковой крючок. Он даже сам был не рад, что решил сказать что-то мысленно. Его восприятие вмиг содрогнулось. Время замедлилось. Все, что происходило, было покрыто какими-то полупрозрачными червоточинами. Даже движения его делались гораздо медленнее, чем обычно. Так часто бывает в страшных снах, когда вы пытаетесь от кого-то убежать, но вам мешает таинственная сила.
— Сильнее затягивай! — прокричал Петькин.
Но голос его лился медленно, будто рука придерживала вращение диска, на котором он был записал.
— Чего — удерживай? — отвечали ему. — А если он с другой стороны зайдет?
— Так беги туда! Проверь окна! Проверь дверь!
— Как окна?
— Закрой жалюзи!
— Чем?
— Не знаю! Закрой, чтобы никто не видел! Закрой!
— Но там же…
— Они на нас смотрят!
— …
— Посмотри, они на нас смотрят!
— Не смотрите им в глаза!
— Закройте…
— Завяжи проволокой!
— У кого-нибудь есть плоскогубцы?
— Помоги…
Костя поразился своим чувствам. Ему было все равно. Он пошел назад, как-то непонятно обогнал того, кто бежал завязывать проволокой следующую дверь, прошел в следующий вагон. Локомотив в этот момент просигналил — поезд вздрогнул и тронулся. Костя остановился у окна. Время было все таким же медленным, масляным. Ему это нравилось. Хотелось оставаться в этом состоянии как можно дольше.
Казалось, что все происходящее зависит от его собственного отношения к реальности. Если он не верит — то и мир не верит. И, соответсвенно…
Был кондуктор — нет кондуктора…
Съели Виталика — не ели Виталика…
Был Виталик — его вообще не было, Виталика…
Поезд — не поезд.
Жизнь — не жизнь.
Разум отрицает существование жизни.
В вагоне же было подозрительно тихо. Не то, что в соседнем. И не то, что в вагоне-ресторане, где все это началось. Все было так, будто ничего и не происходило, а все недавние события — это внезапный бред. Наркотический обморок.
Поезд набирал обороты. За окном прояснилось. Впрочем, Костя не был уверен, что все это так и есть. Он предполагал, что все это видит лишь он один, и вообще, он способен сказать себе самому: все, что вокруг меня, это…
И это вдруг становится таким…
Как говорил философ-солипсист…
Ему вдруг вспомнился давний разговор с Петькиным и его товарищем, Лешей Гудеевым.
— Что ты понимаешь в экстриме, — отмахнулся от Кости Леша.
— Мне это не нравится, пойми, — ответил Костя.
— Знаешь, на какие типы делятся люди?
Он остановился, будто выжидая.
— Нет, не знаю, — ответил Костя с иронией, — а ты с понтом знаешь.
— Мы многое, что знаем, — сказал Петькин.
— Ну, и…
— Не говори никогда — ну, и, — посоветовал Косте Лёша.
— И почему?
— Просто так. Надо жить, а не ждать.
— А ты…
— Паркур, брат, — произнес Саша, покачиваясь, точно репер.
— Я не знаю, что такое паркур.
— Вкусно, — чамкая сказал адский кондуктор.
Жертва, висевшая на его третьей руке, продолжала кричать и трепыхаться. Давка у дверей в тамбур продолжалась. Казалось, что там кто-то застрал. Во всяком случае, никакого движения вперед и не наблюдалось. По вагону распространялось чуство обреченности. Хуже того, все те ужасные, непонятные жители, которые собирались войти в вагоны, были ни чем не лучше адского кондуктора.
Нужно было что-то делать.
Но что?
Костя стоял, как вкопанный, наблюдая над расправой: поедание мозга продолжалось. Камрад Буффало был уже обречен. Но он еще жил. Его руки куда-то тянулись. Он искал помощи, которой не предвиделось. Кондуктор показательно чавкал, показывая, как ему хорошо. Насекомое, то самое, что жило у него в теле — в отверстии в лице — кружилось над ложкой. Когда хозяин его отогнал, оно сделало круг и приземлилось внутрь черепа. Виталик застоновал. Оно начало жрать. Оно жужжало.
— Нужно носить билетики с собой, — сказал кондуктор.
Внезапно у Кости сильно закружилась голова. Вагон два раза перевернулся вокруг своей оси. Он едва не упал.
— Вот у меня билетик есть, есть, — продолжил кондуктор.
Головокружение усилилось.
— Когда мы едим, мы запиваем…
В руке кондуктора появилась кружка.
Костя не увидел продолжения. Кто-то потащил его назад, за руки, им даже — за волосы. Вагон продолжал вращаться, но оцепенение пропало. Костя был готов стоять на ногах.
-Бежим! — крикнули ему.
Он так и не понял, кто же это был. И его вдруг прорвало — он побежал, не замечая никого вокруг себя. Выскочил из злополучного вагона. Вбежал в следующий. За спиной у него продолжалась суета, но он не видел, что же конкретно там происходило. Весь мир на какой-то мгновение превратился в двоичный код.
Он остановился и оглянулся.
У дверей стояла толпа. Ручку дверей завязывали проволокой. Пуще всех старался Саша Петькин.
— Вот тебе и паркур, — подумал Костя, — собирались попрыгать, и попрыгали.
И, первая же мысль сработала, будто спусковой крючок. Он даже сам был не рад, что решил сказать что-то мысленно. Его восприятие вмиг содрогнулось. Время замедлилось. Все, что происходило, было покрыто какими-то полупрозрачными червоточинами. Даже движения его делались гораздо медленнее, чем обычно. Так часто бывает в страшных снах, когда вы пытаетесь от кого-то убежать, но вам мешает таинственная сила.
— Сильнее затягивай! — прокричал Петькин.
Но голос его лился медленно, будто рука придерживала вращение диска, на котором он был записал.
— Чего — удерживай? — отвечали ему. — А если он с другой стороны зайдет?
— Так беги туда! Проверь окна! Проверь дверь!
— Как окна?
— Закрой жалюзи!
— Чем?
— Не знаю! Закрой, чтобы никто не видел! Закрой!
— Но там же…
— Они на нас смотрят!
— …
— Посмотри, они на нас смотрят!
— Не смотрите им в глаза!
— Закройте…
— Завяжи проволокой!
— У кого-нибудь есть плоскогубцы?
— Помоги…
Костя поразился своим чувствам. Ему было все равно. Он пошел назад, как-то непонятно обогнал того, кто бежал завязывать проволокой следующую дверь, прошел в следующий вагон. Локомотив в этот момент просигналил — поезд вздрогнул и тронулся. Костя остановился у окна. Время было все таким же медленным, масляным. Ему это нравилось. Хотелось оставаться в этом состоянии как можно дольше.
Казалось, что все происходящее зависит от его собственного отношения к реальности. Если он не верит — то и мир не верит. И, соответсвенно…
Был кондуктор — нет кондуктора…
Съели Виталика — не ели Виталика…
Был Виталик — его вообще не было, Виталика…
Поезд — не поезд.
Жизнь — не жизнь.
Разум отрицает существование жизни.
В вагоне же было подозрительно тихо. Не то, что в соседнем. И не то, что в вагоне-ресторане, где все это началось. Все было так, будто ничего и не происходило, а все недавние события — это внезапный бред. Наркотический обморок.
Поезд набирал обороты. За окном прояснилось. Впрочем, Костя не был уверен, что все это так и есть. Он предполагал, что все это видит лишь он один, и вообще, он способен сказать себе самому: все, что вокруг меня, это…
И это вдруг становится таким…
Как говорил философ-солипсист…
Ему вдруг вспомнился давний разговор с Петькиным и его товарищем, Лешей Гудеевым.
— Что ты понимаешь в экстриме, — отмахнулся от Кости Леша.
— Мне это не нравится, пойми, — ответил Костя.
— Знаешь, на какие типы делятся люди?
Он остановился, будто выжидая.
— Нет, не знаю, — ответил Костя с иронией, — а ты с понтом знаешь.
— Мы многое, что знаем, — сказал Петькин.
— Ну, и…
— Не говори никогда — ну, и, — посоветовал Косте Лёша.
— И почему?
— Просто так. Надо жить, а не ждать.
— А ты…
— Паркур, брат, — произнес Саша, покачиваясь, точно репер.
— Я не знаю, что такое паркур.
Страница 19 из 74
