Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
63 мин, 26 сек 17139
— И всё же был. Я был с вами. Я был вами, мой друг. Повторяю ещё раз: вас никогда не было. Вы плод моего воображения. Что для вас Ад, милейший?
— Прекратите! Я не верю ни одному вашему слову! Вы — сумасшедший старик! Ничтожество, упивающееся собственной властью!
— Учтите, что плюёте в зеркало. Неужели вы до сих пор не поняли? Я — это вы. Вы моё eter ego.
— Eter ego, eter ego… Что это такое, чёрт возьми?!
— Вы не ответили на мой вопрос. Что для вас Ад, мистер Ломан?
— Не знаю, что вы хотите услышать, — голос Ильи вдруг обрёл спокойную уверенность, силу, так Сизиф не ропщет перед волей Зевса, так приговорённый к казни презрительно смотрит в глаза палача и улыбается безликой толпе, восходя на костёр, — но для меня Ада не существует, так же, как и Рая. Единственная реальность — стянувшие моё тело ремни и ваш странный, словно бы изучающий меня взгляд. Откровенность за откровенность. Что такое eter ego?
— Я отвечу вам, но несколько позже. Поймите, я не собираюсь прибегать к дешёвым трюкам и оттягивать момент сбрасывания масок, но моя миссия заключается в том, чтобы вывести вас из мрачного леса сплошных заблуждений к уютному лугу со свежей травой…
— Я уже ничего не понимаю. Объясните мне хотя бы, что со мной было.
— Где?
— Там, на Зеркальной планете.
— Вы задаёте слишком много вопросов, — в руках профессора появился скотч, — Поверьте, так будет лучше, — Реймлих заклеил Ломану рот, — Теперь вы идеальный слушатель. На чём я остановился? Ах, да — на ваших заблуждениях, — профессор нервно мерил шагами тесную комнату, ему явно не хватало пространства, он бредил многоголосой, шумной аудиторией где-нибудь в Венском Университете и не обращал никакого внимания на Илью.
Колосов начал чувствовать своё тело, он попытался двинуть рукой, но последняя была плотно прикручена полимерным ремнём к подлокотнику кресла. Слева от изощрённого орудия пыток стояла хромированная тележка-столик с удобно разложенными на ней хирургическими инструментами. На самом краю лежал странной формы нож, мёртвый электрический свет отражался от идеально гладкой поверхности, манил к себе. «Чем чёрт не шутит, — подумал Илья, — Только бы дотянуться»…
— Вы, молодой человек, очень серьёзно заблуждаетесь. Я объясню вам, что такое Ад на простейшем примере. Представьте себе: пустая комната, здесь только вы и никого кроме вас. Стены выкрашены в белый цвет, окон нет, дверь невозможно отличить от стены. Звучит ваша любимая мелодия. Кстати, какая? Ах, да, вы же не можете мне ответить… Какая жалость. Что ж, допустим, звучит токката ре-минор Баха… Вы наслаждаетесь поистине неземным звуком органа, вы возноситесь к багровеющим, но милосердным небесам, темп убыстряется, после снова падает до похоронной литургии, вас бросает из непроглядной тьмы в ослепительно яркий свет и обратно… Вы растворяетесь в музыке, дышите ею, она заменяет вам воздух… Вы даже невольно отстукиваете ритм пальцами на полу… Но вот уже виден конец, брезжит финальный аккорд, последний взрыв ярких красок, последний поцелуй, словно бы сорванный с уст прекрасной девы… Тишина. Блаженная тишина, доставляющая едва ли не большее наслаждение, нежели музыка… И вдруг всё начинается сначала. Раз за разом, раз за разом, не давая времени на передышку, не давая шанса осознать, нещадно стирая первоначальные ощущения, не оставляя от них и следа… Держу пари к пятому кругу (если не к третьему) вы начнёте биться головой о стену, метаться как загнанный зверь по проклятой комнате в поисках выхода, а когда в десятый раз первые такты токкаты коснутся вашего слуха вы с нечеловеческой ненавистью вгрызётесь в собственные запястья и окончите, прервёте ужасающую пытку. А токката будет звучать… Ад, мой друг — это бесконечное повторение.
Как же велико может быть самое ничтожное расстояние! Свобода была на расстоянии конского волоса и также, как собственный локоть, недостижима. Сдавленные ремнями пальцы не могли вытянуться из полимерной хватки даже на миллиметр — любое движение отзывалось адской болью в предплечье. Находящиеся продолжительное время в неудобном положении руки начали отекать, что тоже не облегчало задачу, а сталь продолжала призывно блестеть, дразнить остротой опылённого алмазной крошкой наконечника… Ад для Ильи был не бесконечным повторением, а бесконечной невозможностью. Профессор продолжал свой безумный монолог, и Колосов молился всем Богам (хотя не знал ни одной молитвы), чтобы этот театр одного актёра затянулся как можно дольше.
— Прекратите! Я не верю ни одному вашему слову! Вы — сумасшедший старик! Ничтожество, упивающееся собственной властью!
— Учтите, что плюёте в зеркало. Неужели вы до сих пор не поняли? Я — это вы. Вы моё eter ego.
— Eter ego, eter ego… Что это такое, чёрт возьми?!
— Вы не ответили на мой вопрос. Что для вас Ад, мистер Ломан?
— Не знаю, что вы хотите услышать, — голос Ильи вдруг обрёл спокойную уверенность, силу, так Сизиф не ропщет перед волей Зевса, так приговорённый к казни презрительно смотрит в глаза палача и улыбается безликой толпе, восходя на костёр, — но для меня Ада не существует, так же, как и Рая. Единственная реальность — стянувшие моё тело ремни и ваш странный, словно бы изучающий меня взгляд. Откровенность за откровенность. Что такое eter ego?
— Я отвечу вам, но несколько позже. Поймите, я не собираюсь прибегать к дешёвым трюкам и оттягивать момент сбрасывания масок, но моя миссия заключается в том, чтобы вывести вас из мрачного леса сплошных заблуждений к уютному лугу со свежей травой…
— Я уже ничего не понимаю. Объясните мне хотя бы, что со мной было.
— Где?
— Там, на Зеркальной планете.
— Вы задаёте слишком много вопросов, — в руках профессора появился скотч, — Поверьте, так будет лучше, — Реймлих заклеил Ломану рот, — Теперь вы идеальный слушатель. На чём я остановился? Ах, да — на ваших заблуждениях, — профессор нервно мерил шагами тесную комнату, ему явно не хватало пространства, он бредил многоголосой, шумной аудиторией где-нибудь в Венском Университете и не обращал никакого внимания на Илью.
Колосов начал чувствовать своё тело, он попытался двинуть рукой, но последняя была плотно прикручена полимерным ремнём к подлокотнику кресла. Слева от изощрённого орудия пыток стояла хромированная тележка-столик с удобно разложенными на ней хирургическими инструментами. На самом краю лежал странной формы нож, мёртвый электрический свет отражался от идеально гладкой поверхности, манил к себе. «Чем чёрт не шутит, — подумал Илья, — Только бы дотянуться»…
— Вы, молодой человек, очень серьёзно заблуждаетесь. Я объясню вам, что такое Ад на простейшем примере. Представьте себе: пустая комната, здесь только вы и никого кроме вас. Стены выкрашены в белый цвет, окон нет, дверь невозможно отличить от стены. Звучит ваша любимая мелодия. Кстати, какая? Ах, да, вы же не можете мне ответить… Какая жалость. Что ж, допустим, звучит токката ре-минор Баха… Вы наслаждаетесь поистине неземным звуком органа, вы возноситесь к багровеющим, но милосердным небесам, темп убыстряется, после снова падает до похоронной литургии, вас бросает из непроглядной тьмы в ослепительно яркий свет и обратно… Вы растворяетесь в музыке, дышите ею, она заменяет вам воздух… Вы даже невольно отстукиваете ритм пальцами на полу… Но вот уже виден конец, брезжит финальный аккорд, последний взрыв ярких красок, последний поцелуй, словно бы сорванный с уст прекрасной девы… Тишина. Блаженная тишина, доставляющая едва ли не большее наслаждение, нежели музыка… И вдруг всё начинается сначала. Раз за разом, раз за разом, не давая времени на передышку, не давая шанса осознать, нещадно стирая первоначальные ощущения, не оставляя от них и следа… Держу пари к пятому кругу (если не к третьему) вы начнёте биться головой о стену, метаться как загнанный зверь по проклятой комнате в поисках выхода, а когда в десятый раз первые такты токкаты коснутся вашего слуха вы с нечеловеческой ненавистью вгрызётесь в собственные запястья и окончите, прервёте ужасающую пытку. А токката будет звучать… Ад, мой друг — это бесконечное повторение.
Как же велико может быть самое ничтожное расстояние! Свобода была на расстоянии конского волоса и также, как собственный локоть, недостижима. Сдавленные ремнями пальцы не могли вытянуться из полимерной хватки даже на миллиметр — любое движение отзывалось адской болью в предплечье. Находящиеся продолжительное время в неудобном положении руки начали отекать, что тоже не облегчало задачу, а сталь продолжала призывно блестеть, дразнить остротой опылённого алмазной крошкой наконечника… Ад для Ильи был не бесконечным повторением, а бесконечной невозможностью. Профессор продолжал свой безумный монолог, и Колосов молился всем Богам (хотя не знал ни одной молитвы), чтобы этот театр одного актёра затянулся как можно дольше.
Страница 14 из 19
