Аллергия на жизнь

— … Бесконечное повторение… Да… Вы изволили поинтересоваться, что такое eter ego. Это ваш индивидуальный ад. Не ошибусь, если скажу, что вы не помните своего детства. Всё очень просто — его у вас не было. Никогда. Вы — моё eter ego. Вечный узник собственного тела, зацикленный на самом себе. Ваша тяга к невозвращению объясняется очень просто: вы пытаетесь порвать круг, в который сами себя заключили — вырваться, не вернуться, умереть, окончить пытку… Но токката продолжает звучать несмотря ни на что, раны на запястьях волшебным образом затягиваются, кровь превращается в белую краску и вы снова бьётесь головой о мёртвые стены. Безответные стены. Побег невозможен, ибо вам не от чего бежать — вас нет. Невозможно умертвить то, что никогда не жило под остывающим Солнцем… Каждый раз не возвращаясь, каждый раз умирая, вы всего лишь на мгновение закрывали глаза и открывали их всё в той же белой комнате — своём теле. Может быть, в других декорациях. Менялись века, эпохи, лица людей, которых вы называли близкими, которые предавали вас помимо своей воли, по вашей собственной воле, которой вы лишены… Вы — моё творение, моя вечность, моё бессмертие. Радуйтесь — вы видите своего Бога! Вижу, вы что-то хотите сказать?

Профессор размашистой поступью пересёк комнату и оказался напротив Колосова, который в скользкой от пота руке сжал стальную ручку ножа. Беззвучно шепча молитвы, он медленно подтягивал клинок к креслу, наконец, стальное лезвие едва слышно ударилось о его боковую панель. Профессор резким движением содрал клейкую ленту с губ Ильи. Колосов зашёлся в крике.

— Ну вот, вы снова кричите. А я надеялся, что вы умеете усваивать уроки.

— Я… Умею… Не надо больше… Заклеивать рот… Я… Не буду кричать.

— Вот и хорошо. Вот и славно. Вы что-то хотели спросить?

— Да, — ещё немного и лезвие будет в руке, — Вы пытались меня убедить, что я всего лишь плод вашего воображения, фантазия сбрендившего старикашки, но я же жил… Я помню себя… Я помню Аню…

— Аню, которая повесилась на кухонной люстре после того, как вы провели ночь на полузаброшенной просёлочной дороге, тщетно пытаясь завести двигатель старенькой «шестёрки», доставшейся вам в наследство от отца?

— Откуда?! Откуда вы всё это знаете?!

— Вы прямо, как маленький ребёнок, которому требуется всё объяснять по десять раз, — раздосадовано сказал Реймлих, — Вы не существуете, ваша жизнь — сон. Срежисированный мной сон. Всё, что было на самом деле — перед вами. Я создал вас в этом кресле из глины, ранее бывшей телом моего лучшего ученика… ВАС НЕТ! Когда же вы это, наконец, поймёте?!

— Профессор, — клинок с лёгкостью рассёк хвалёные полимерные оковы.

— Да? — Реймлих согнул своё тело в лакейском полупоклоне.

— Вы ошиблись, — остро отточенное лезвие сверкнуло стальной звездой, хирургически точный надрез рассёк морщинистую шею, в воздухе пряно запахло тёплой кровью, словно в замедленной съёмке профессор судорожно схватился за расходящееся под ладонями горло, брызги тяжёлой влагой осели на лицо Колосова, он, улыбнувшись, облизал губы и, заурчав от удовольствия, отчётливо произнёс: — Аз есмь.

Тело профессора с лёгким стуком упало на белоснежный палас, на глазах меняющий свой цвет. Ноги Реймлиха конвульсивно дёргались, он что-то хрипел, кровавая пена собиралась в уголках рта и зловонным потоком низвергалась на пол. Колосов повторял как заклинание: «Аз есмь»… и с остервенением рвал при помощи верного ножа, сдерживающие его оковы.

Самым странным была тишина: никто не пытался ворваться в кабинет, спасти профессора, гориллоподобный Раймонд не выбивал своим огромным лбом (годным, скорее всего лишь для этих целей) дверь, более того, она была чуть приоткрыта… Освободившийся от пут Колосов поднялся с кресла и сделал несколько шагов к тонкой полоске света, олицетворяющей для него свободу, жизнь, настоящую жизнь, и остановился в нерешительности. Что его ждёт за этой дверью? Кто он? А если старик прав и его никогда не было на этом свете? Может быть проще вернуться в кресло, закрыть глаза и притвориться, будто ничего и не было?

Зажмурив глаза, выставив вперёд руку с ножом, он рванулся в дверной проём, исторгая из себя поток отборной брани на всех известных ему языках… Илья не открывал глаз, но чувствовал, что поднимается по лестнице к свету… К ласковому солнечному свету…

Продолжая кричать, он распахнул глаза. Утреннее октябрьское Солнце робко стучалось в окна, под дверью лежала пачка неразобранных писем, газет… Всё вокруг дышало тихим спокойствием и обречённым ожиданием, когда надежда погасла, но маленький уголёк всё ещё тлеет в куче обгорелого валежника… Дом ждал хозяина, Колосов ждал новой страницы своей повести. Облегчённо вздохнув, Илья опустился на мягкий велюр дивана и, ласково прикоснувшись к валику подлокотника, одними губами прошептал: «Я дома».