Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
127 мин, 32 сек 12333
Мальчишки нагнулись, протягивая кому-то по ту сторону ограды руки, и на стену через мгновение легко, словно перышко, взлетела еще одна фигурка. Отросшие волосы змеями развевались на ветру, глаза страшно блестели в полутьме. Плерьера был католиком, но сейчас ему вдруг вспомнились все сказки, когда-либо им слышимые. Про то, как ночью в город часто прилетают ведьмы… Их детальное описание… Садовода передернуло. Но фигурка легко спрыгнула на землю и, едва приземлившись, махнула рукой в сторону персиковых деревьев. Бедный хозяин сада молча смотрел, как мальчики выбегают из кустов смородины, вытирая липкие от ягод пальцы о штаны, достают из-за пазухи свернутые в трубочку мешки и начинают собирать его персики. Но он утешал себя тем, что после того, как он выстрелит, ему не придется самостоятельно лезть на лестницу за плодами.
Мало-помалу светлело. На востоке порозовело небо, и маленькая фигура с развевающимися волосами тихо свистнула. Тотчас же мальчишки побросали оставшиеся персики в мешки, взвалили их на плечи и направились к стене. А там их уже ждал Плерьера с ружьем наперевес. Атаманша остановилась, выжидающе смотря своими светящимися глазами прямо ему в лицо. Разумеется, глаза Лидии не могли светится. Садоводу показалось, что это так, потому что именно в этот момент из-за тучи выглянула луна и осветила группку, бросившуюся по знаку девочки врассыпную. Мешки, позабытые в суматохе, валялись у ног Плерьера. А он вскинул ружье и выстрелил, целясь именно в эту загадочную фигурку, которая остановилась на мгновение после взлета на стену. Лидия ничем не показала, что сеньор попал в цель. Это было ниже ее достоинства. Маленькая, серьезная, она приказала своим мальчикам расходиться по домам и вести себя, будто ничего не было, а сама едва слышно проскользнула к себе в квартиру, забравшись на подоконник.
Не впервые она калечилась на выполнении их миссии: досаждать богатым, мстить за бедных, но те царапины казались ей шуткой при взгляде на эту. Штанина, которую она со всеми предосторожностями завернула, почти полностью пропиталась кровью, смешанной с растворившейся солью. Слава Богу, что не с картечью! Сеньор Плерьера, каким бы жестоким он ни был, все-таки не стал заряжать ружье по-настоящему, надо было отдать ему должное. Но все же было больно. Соль жгла рану, заставляя девочку морщиться, но с ее кривившихся губ не слетало ни звука. Мать и отец не должны узнать о ее ночной прогулке. Никогда и ни за что.
И поэтому наутро она ничем не показала своих чувств, спокойно оделась и убежала гулять, как всегда. И родители даже и не подумали, что с их дочерью что-то не так. Они вообще почти никогда не обращали на нее внимания: им было не до этого. И нога Лидии, заботливо обернутая хозяйкой в чистый платок, вышитый ею самой, постепенно заживала сама по себе. На сад сеньора Плерьера они пока нападать вновь не отваживались, и никаких столкновений с ним не наблюдалось. Команда добросовестно дразнила псов, забиралась в полуразрушенные здания, устраивая там собрания, пугала детей, но дальше этого дело не шло. А потом сеньора де ла Фуэнте вдруг потеряла работу.
В театре, где она работала уборщицей, ее не любили. Слишком часто она появлялась там в нетрезвом виде. И то, что ее уволили, не стало сюрпризом для Лидии. Только раньше она не до конца понимала, что значит жить в семье, где никто не работает. И если в первый месяц они существовали относительно безбедно, то во второй начался голод. Он подкрался незаметно, как всегда, и девочка, особенно остро ощущала нехватку еды. Вынужденный пост сказался и на ее команде: однажды ей пришлось просто распустить их, потому что она была больше не в состоянии устраивать массовые развлечения. С тех пор они все стали сами по себе. Сначала она пыталась помогать богатым дамам подносить корзины с базара, но после того как почувствовала, что еще один такой день — и она просто упадет замертво, больше выйти не решилась.
А потом настало время песен. Мать работала в театре достаточно долго и иногда брала с собой Лидию, когда та была маленькой. Девочка с удовольствием слушала оперу, сидя в подсобке или забираясь на хоры, откуда все было прекрасно видно. Работники сцены и служащие прекрасно знали ее в лице и не гнали, когда обнаруживали ее. Она широко пользовалась данной ей свободой и научилась отличать гримерную примы от общей уборной раньше, чем впервые твердо встала на обе ноги. Но тогда это было развлечением, приятным досугом. Теперь же это стало работой.
Мало-помалу светлело. На востоке порозовело небо, и маленькая фигура с развевающимися волосами тихо свистнула. Тотчас же мальчишки побросали оставшиеся персики в мешки, взвалили их на плечи и направились к стене. А там их уже ждал Плерьера с ружьем наперевес. Атаманша остановилась, выжидающе смотря своими светящимися глазами прямо ему в лицо. Разумеется, глаза Лидии не могли светится. Садоводу показалось, что это так, потому что именно в этот момент из-за тучи выглянула луна и осветила группку, бросившуюся по знаку девочки врассыпную. Мешки, позабытые в суматохе, валялись у ног Плерьера. А он вскинул ружье и выстрелил, целясь именно в эту загадочную фигурку, которая остановилась на мгновение после взлета на стену. Лидия ничем не показала, что сеньор попал в цель. Это было ниже ее достоинства. Маленькая, серьезная, она приказала своим мальчикам расходиться по домам и вести себя, будто ничего не было, а сама едва слышно проскользнула к себе в квартиру, забравшись на подоконник.
Не впервые она калечилась на выполнении их миссии: досаждать богатым, мстить за бедных, но те царапины казались ей шуткой при взгляде на эту. Штанина, которую она со всеми предосторожностями завернула, почти полностью пропиталась кровью, смешанной с растворившейся солью. Слава Богу, что не с картечью! Сеньор Плерьера, каким бы жестоким он ни был, все-таки не стал заряжать ружье по-настоящему, надо было отдать ему должное. Но все же было больно. Соль жгла рану, заставляя девочку морщиться, но с ее кривившихся губ не слетало ни звука. Мать и отец не должны узнать о ее ночной прогулке. Никогда и ни за что.
И поэтому наутро она ничем не показала своих чувств, спокойно оделась и убежала гулять, как всегда. И родители даже и не подумали, что с их дочерью что-то не так. Они вообще почти никогда не обращали на нее внимания: им было не до этого. И нога Лидии, заботливо обернутая хозяйкой в чистый платок, вышитый ею самой, постепенно заживала сама по себе. На сад сеньора Плерьера они пока нападать вновь не отваживались, и никаких столкновений с ним не наблюдалось. Команда добросовестно дразнила псов, забиралась в полуразрушенные здания, устраивая там собрания, пугала детей, но дальше этого дело не шло. А потом сеньора де ла Фуэнте вдруг потеряла работу.
В театре, где она работала уборщицей, ее не любили. Слишком часто она появлялась там в нетрезвом виде. И то, что ее уволили, не стало сюрпризом для Лидии. Только раньше она не до конца понимала, что значит жить в семье, где никто не работает. И если в первый месяц они существовали относительно безбедно, то во второй начался голод. Он подкрался незаметно, как всегда, и девочка, особенно остро ощущала нехватку еды. Вынужденный пост сказался и на ее команде: однажды ей пришлось просто распустить их, потому что она была больше не в состоянии устраивать массовые развлечения. С тех пор они все стали сами по себе. Сначала она пыталась помогать богатым дамам подносить корзины с базара, но после того как почувствовала, что еще один такой день — и она просто упадет замертво, больше выйти не решилась.
А потом настало время песен. Мать работала в театре достаточно долго и иногда брала с собой Лидию, когда та была маленькой. Девочка с удовольствием слушала оперу, сидя в подсобке или забираясь на хоры, откуда все было прекрасно видно. Работники сцены и служащие прекрасно знали ее в лице и не гнали, когда обнаруживали ее. Она широко пользовалась данной ей свободой и научилась отличать гримерную примы от общей уборной раньше, чем впервые твердо встала на обе ноги. Но тогда это было развлечением, приятным досугом. Теперь же это стало работой.
Страница 14 из 36
