Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
127 мин, 32 сек 12335
Каждое утро она надевала старое, яркое, красное пальто матери, брала широкую и глубокую шляпу, которую давно уже никто не носил, и шла в парк. Там, в одной из пещер, была тщательно спрятана древняя лютня, глядя на которую, можно было сказать, что она сохранилась с десятого века. С таким комплектом Лидия направлялась к замкам Аранхуэса, где всегда была куча посетителей. Играть на лютне ей было несложно: хотя она никогда не училась этому специально, она обладала, как выяснилось, абсолютным слухом, что очень помогало ей в аккомпанементе. Она знала наизусть все мало-мальски известные арии из опер Верди, Пуччини, Доницетти и многих других композиторов, которые когда-либо ставились в их театре, и могла похвастаться недюжинным талантом, благодаря чему ухитрялась собирать за один день довольно много всего лишь пением и игрой на старой лютне. Кроме этого, она никогда не упускала шанса научиться чему-то новому; так однажды она простояла около окна, из которого без перерыва неслась одна и та же итальянская песня, целый час, запоминая слова и мотив наизусть.
Труднее всего было скрыть факт заработка от родителей. Это был ее страшный сон: отец каким-то образом узнает, что она способна неплохо заработать, и отбирает у нее все, что она приносит в дом. Это было бы слишком несправедливо по отношению к ней. И мало-помалу она стала уходить все дальше и дальше от дома, пытаясь скрыться. Но, как это часто бывает, желая сделать лучше, мы только ухудшаем ситуацию: маленькие дети из ее квартала однажды решили проследить за ней и преуспели в этом. Как только они увидели, сколько денег сыпется в ее ветхую шляпу, сердца их переполнились черной завистью. И они не нашли способа отомстить ей лучше, чем просто настучать на нее сеньору де ла Фуэнте. Бедная Лидия! Она так трудилась, добывая эти монеты! Каково же ей было увидеть, как вечером отец без лишних слов идет в их тесную прихожую, распарывает подол ее пальто и оттуда сыпятся деньги!
Она даже не пикнула, когда трясущаяся от выпитого рука сеньора потянулась к ремню, висящему на ручке шкафа. Ничего не сказала она и после, когда первый удар обрушился на нее. Это правильно, считала она, глотая злые слезы. Абсолютно правильно. По законам она должна отдать хотя бы две трети семье. Но как быть, если инстинкт кричит: «Нельзя!»? Каждый за себя, и все против всех, и все на одного! Не существует никаких общин! И такой вещи как забота тоже не существует! Потому что если бы она была, родители спросили бы ее, что она чувствует, когда слышит их далеко не эстетичные разговоры по вечерам или когда видит, как поднимается и опускается дрожащая рука отца, не знающая жалости, и как мать смотрит на нее: безразлично, презрительно оттопырив верхнюю губу, на которой кое-где пробиваются усы. Но они не спрашивают. Им все равно. Их волнует только их собственное благополучие.
Отцу незачем было скрывать, кто донес ему на дочь. И Лидия возненавидела детей, забыв, что когда-то сама была ребенком. Слишком много плохого сделали они ей: нога, пострадавшая от соли сеньора Плерьера, все еще напоминала о себе противным нытьем перед сменой погоды, а после той порки, которую устроил ей родитель, она долго не могла сидеть. А теперь она еще и лишилась верного куска хлеба: суммы, достаточной для пропитания девочки, недостаточно для всей семьи, а зная характер матери и отца, она прекрасно понимала, кому в конечном счете достанутся те крохи, что можно будет выручить еще за ее пение.
Она ничего не сказала, когда через неделю родители потребовали, чтобы она принесла им еще денег. Она привыкла молчать, мрачно глядя исподлобья серым, тяжелым взглядом. В ее глазах появилось что-то бесовское, подобно вуали, закрывавшее ото всех ее мысли. Никто из их квартала не мог прочитать в ее очах больше, чем хотела она сама. И поэтому ни мать, ни отец не догадались о ее планах на тот день. Молча взяла она свою мандолину, молча оделась, молча, даже не попрощавшись с домашними, вышла из дома. И исчезла. Де ла Фуэнте не заявляли в полицию: им же лучше. Меньше надо будет тратить на еду и одежду. Девочке было тогда пятнадцать лет.
Она не провалилась сквозь землю, как иногда думала мать, и не попала под машину, как представлял себе отец. Нет, она просто сбежала от них куда глаза глядят, потому что они хотели сломать ее. С тех пор она всегда будет остерегаться людей, которые попытаются овладеть ею.
Труднее всего было скрыть факт заработка от родителей. Это был ее страшный сон: отец каким-то образом узнает, что она способна неплохо заработать, и отбирает у нее все, что она приносит в дом. Это было бы слишком несправедливо по отношению к ней. И мало-помалу она стала уходить все дальше и дальше от дома, пытаясь скрыться. Но, как это часто бывает, желая сделать лучше, мы только ухудшаем ситуацию: маленькие дети из ее квартала однажды решили проследить за ней и преуспели в этом. Как только они увидели, сколько денег сыпется в ее ветхую шляпу, сердца их переполнились черной завистью. И они не нашли способа отомстить ей лучше, чем просто настучать на нее сеньору де ла Фуэнте. Бедная Лидия! Она так трудилась, добывая эти монеты! Каково же ей было увидеть, как вечером отец без лишних слов идет в их тесную прихожую, распарывает подол ее пальто и оттуда сыпятся деньги!
Она даже не пикнула, когда трясущаяся от выпитого рука сеньора потянулась к ремню, висящему на ручке шкафа. Ничего не сказала она и после, когда первый удар обрушился на нее. Это правильно, считала она, глотая злые слезы. Абсолютно правильно. По законам она должна отдать хотя бы две трети семье. Но как быть, если инстинкт кричит: «Нельзя!»? Каждый за себя, и все против всех, и все на одного! Не существует никаких общин! И такой вещи как забота тоже не существует! Потому что если бы она была, родители спросили бы ее, что она чувствует, когда слышит их далеко не эстетичные разговоры по вечерам или когда видит, как поднимается и опускается дрожащая рука отца, не знающая жалости, и как мать смотрит на нее: безразлично, презрительно оттопырив верхнюю губу, на которой кое-где пробиваются усы. Но они не спрашивают. Им все равно. Их волнует только их собственное благополучие.
Отцу незачем было скрывать, кто донес ему на дочь. И Лидия возненавидела детей, забыв, что когда-то сама была ребенком. Слишком много плохого сделали они ей: нога, пострадавшая от соли сеньора Плерьера, все еще напоминала о себе противным нытьем перед сменой погоды, а после той порки, которую устроил ей родитель, она долго не могла сидеть. А теперь она еще и лишилась верного куска хлеба: суммы, достаточной для пропитания девочки, недостаточно для всей семьи, а зная характер матери и отца, она прекрасно понимала, кому в конечном счете достанутся те крохи, что можно будет выручить еще за ее пение.
Она ничего не сказала, когда через неделю родители потребовали, чтобы она принесла им еще денег. Она привыкла молчать, мрачно глядя исподлобья серым, тяжелым взглядом. В ее глазах появилось что-то бесовское, подобно вуали, закрывавшее ото всех ее мысли. Никто из их квартала не мог прочитать в ее очах больше, чем хотела она сама. И поэтому ни мать, ни отец не догадались о ее планах на тот день. Молча взяла она свою мандолину, молча оделась, молча, даже не попрощавшись с домашними, вышла из дома. И исчезла. Де ла Фуэнте не заявляли в полицию: им же лучше. Меньше надо будет тратить на еду и одежду. Девочке было тогда пятнадцать лет.
Она не провалилась сквозь землю, как иногда думала мать, и не попала под машину, как представлял себе отец. Нет, она просто сбежала от них куда глаза глядят, потому что они хотели сломать ее. С тех пор она всегда будет остерегаться людей, которые попытаются овладеть ею.
Страница 15 из 36
