Amapola

Аранхуэс — не такой большой город, как Мадрид, и спрятаться в нем довольно сложно. Поэтому Лидия, удостоверившись, что «милые папочка и мамочка» не организовали поисков по поводу пропажи своей дочери, тотчас же стала мелкими перебежками двигаться к столице. Она не могла знать, что там в это время было не так уж и хорошо беспризорным, и шла, уверенная в своем успехе. Жила она в родном городе впроголодь: боясь, что ее кто-нибудь узнает, она и не пыталась заработать пением, и теперь пыталась наверстать упущенное. Днем она ходила по поселкам, напевая что-то и получая за это то по шее, то в карман, и мало-помалу двигалась по направлению к Мадриду, а ночью спала сном праведницы в дуплах деревьев, в подвалах, в заброшенных домах, в развалинах — где Бог пошлет. Но настал, наконец, и такой день, когда она добрела до столицы и обнаружила, что там не очень-то и поспишь. С той стороны города, в которую она вошла, почти не было ничего такого, где можно было бы спрятаться. И она принялась искать жилище.

После долгих хаотичных марш-бросков по городу она сдалась. У нее не было карты, она не умела ориентироваться по звездам, и она заблудилась в этих бесконечных проспектах, улицах, бульварах, подворотнях и закоулках. Один раз ей даже показалось, что она нашла какие-то развалины, но это оказался маленький сарайчик, стоящий в ряд с такими же другими перед большим белым домом. Из его дверей пахло стружкой и клеем; видно, это была столярная мастерская. И Лидия ушла и оттуда. Сама того не замечая, она вышла из центра города и уже приближалась к его окраинам, как вдруг ее взгляд привлекло нечто темное, бесформенное, с кишащими в нем фигурками. Она подошла чуть ближе.

Нечто оказалось развалинам дома, когда-то сломанного, а теперь заброшенного за ненадобностью. Именно здесь с незапамятных времен селились все свободные граждане Мадрида: воры, фальшивомонетчики, убийцы, беспризорники, нищие, бродяги. Что сказал бы Гюго, если бы увидел в Испании экземпляр его Двора Чудес? Причем, что немаловажно, здесь, в этом элементе Средневековья, царила та же система, что была при Трастамарах и Гасбургах, то есть царило феодальное общество. Самыми могущественными здесь были люди, владеющие искусством так подделывать купюры, что никто не мог догадаться, что это подделка. Следующими шли нищие и воры: они зарабатывали своим ремеслом выклянчивания денег всего на три процента меньше, чем фальшивомонетчики. Ниже на феодальной лестнице находились убийцы: на их душах лежал грех, а те, кого они убивали, не всегда были богачами. Бродяги представляли собой тот самый элемент, который всем нужен, но ничего не делает. Что касается беспризорников, то в большинстве своем это были дети, такие грязные и неумытые, что любая женщина, даже самая добрая, невольно отворачивалась, когда видела их. Они были здесь пажами, мальчиками для битья или слугами на побегушках, подмастерьями. Одни учились у нищих клянчить, другие — делать деньги в прямом смысле этих слов, а третьи выполняли функцию легавых: загоняли для убийц, воров и тех, кому кто-то был неугоден, жертву. Вот они-то, пожалуй, и были самыми страшными существами на этом Дворе: их молодые сердца, покрытые с самого детства слоем грязи и пороков, впитывали все, как губки. И Лидии не повезло: мальчишки, стоящие на страже, заметили ее раньше, чем она их.

А заметив ее, они, конечно же, не преминули случаем выслужиться перед своим феодалом, а говоря простым испанским, доложить о приходе чужака первыми. Они подняли такой шум, что Лидия все-таки заметила их, а заметив, остановилась в нерешительности. Мальчишки, понявшие, что она теперь тоже их видит, тотчас же перестали болтать и испытующе воззрились на нее. Девочка, не зная, что предпринять, начала было тихонько отступать прочь, как вдруг один из сорванцов воскликнул на чудесном наречии, которое Гюго назвал бы языком гамена. Ведь если есть парижский гамен, должен быть и мадридский гамен, верно? Так вот, один из мальчишек сказал, всплеснув руками:

— Братцы, а ведь красоточка-то линяет!

И сразу же два молодца из этой команды сорвались с места, подбежали к бедной Лидии и схватили ее за руки, не давая вырваться. Пальцы у них были крепче стали, и она недовольно вскрикнула, меряя негодников своим самым презрительным взглядом. Но командир их был, видно, стреляным воробьем: он не повел и бровью. Он только усмехнулся, отвечая ей той же монетой: презрением, от которого у нее так запылали глаза, что несколько мальчиков засмеялись. Она в бессилии рванулась из их цепких объятий, но они только расхохотались еще громче.

— Вот так пташка попалась! — восторженно простонал главарь. — Смотри, Мигель, как бы тебя не укусили! А тебя, Гай, не лягнули!