Amapola

Но проходили недели, месяцы, а ее положение оставалось неизменным. Мальчишки, приютившие ее по приказу Жанье, обращались с ней сначала как с прислугой, потом, когда она, немного освоившись, стала зарабатывать деньги, деря горло на столичных бульварах, перешли на бойцовскую грушу. Она постоянно ходила в синяках, изможденная, с кругами под глазами, но не смела и пикнуть в свою защиту: устав был строг. Месяцы тянулись и тянулись, пришли холода, а она все еще ходила в своем драном пальто: у нее не было денег на новое. Все, что она зарабатывала, уходило в карман к тетушке Софи, которая передавала монеты Жанье. Разумеется, добрая половина при этом терялась в недрах объемного кармана старухи, так что бедной Лидии приходилось зарабатывать вдвое больше.

Лидия… Как мало она напоминала теперь ту живую, веселую девочку, бегающую по Аранхуэсу! Ей всегда казалось, что жизнь в столице лучше, чем в области. Как же жестоко она ошибалась! В маленьких городах рукой подать до окраины; десять минут бега — и ты уже на воле, среди леса. Только издали доносится шум посетителей Аранхуэзского ансамблевого комплекса. А здесь, в Мадриде, приходилось долго плутать, прежде чем выйти хотя бы на окраину города. А после еще пробираться пригородом. Сбежать отсюда было почти невозможно хотя бы потому, что мальчишки Жанье являлись превосходными полицейскими. Так, по крайней мере, говорил сам Жанье.

Тетушка Софи знала свое дело: поддерживая тлеющие угли в своем закутке, она привлекала туда множество беспризорников, которых можно было бы завербовать в полицейский отряд Жанье. Лидия не была единственной девочкой в этом вертепе, но она была единственной из девочек, кто зарабатывал что-то более или менее честным трудом. Узнав однажды о деятельности своих товарок, она перетащила свое барахлишко подальше от их угла, хотя в результате и оказалась прямо на ветру. Жанье она ненавидела и боялась, старуху недолюбливала, мальчишки нередко колотили ее, даже пробовали подступиться в известном смысле, но, встретив отпор в виде не очень сильных, но от этого не менее болезненных ударов ее кулаков, отстали, удовлетворяя свои потребности в обществе остальных девчонок. Те не возражали: это было частью их работы. А Лидия пела, играла на мандолине, кашляла от холодного воздуха, постоянно залетавшего в разгоряченные легкие, и опять пела, пела, пела… Но давали ей все меньше и меньше… Наступили черные дни.

И однажды, когда она не смогла заработать и половины того, что приносила раньше, Жанье, который повстречался ей на пути «домой», потребовал у нее денег. Он привык к определенной сумме, получаемой Софи от Лидии, и совершенно не желал слушать ее сбивчивые и хриплые оправдания: бедняжка застудила горло. Не получив от нее ничего, кроме двух-трех несчастных монеток, он в бешенстве толкнул ее в грудь, по привычке думая, что она обманывает его, и она вдруг не смогла удержать сумасшедшего от боли крика. Что она кричала ему, Лидия не помнила. Из ее горла лился весь поток непристойностей, который накопился у нее за время жизни с родителями, а потом и в столице. Жанье не прерывал ее, давая ей высказаться. А потом, когда она согнулась пополам от жестокого сухого кашля, он вдруг изловчился и схватил ее за ухо. И она укусила его. Как собака, как хорек, как любое животное, у которого пытаются отнять свободу.

Этого Жанье стерпеть не мог. Наплевав на свой статус немощного, но могущественного старика, он неожиданно ловко схватил ее за плечи, отвел в сарай, грубо швырнул на пол и принялся методично колотить, выбивая дурь. Эти пытки продолжались около часа, пока мучитель не выдохся. Бедная Лидия за это время превратилось в слабо шевелящееся жуткое кровавое месиво. Она попыталась было присесть, но опять упала на прелое сено и забилась в беззвучных рыданиях. Злые слезы текли по ее окровавленному лицу, оставляя на нем светлые дорожки. Такой и нашла ее тетушка Софи. Не очень аккуратно взяв ее на руки, она хотела отнести ее к себе в угол, но совершенно правильно подумала о других обитателях развалин. Лидия не переживет, если ее увидят в таком состоянии.

И старуха решила оставить ее в этом сарае и приносить ей еду сюда, как узнице. Жанье, успокоившийся, как только виновница была наказана, не возражал против недельного отдыха. И девочка осталась жить в этом холодном и темном сарае. По ночам она зарывалась в сено, слушала, как бегают, мелко топоча лапками, мыши, как изредка каркает одинокая ворона, как шуршат на крыше осыпавшиеся листья. И никто из ее товарищей не прибежал проведать ее, никто даже не спросил, что с ней.