Amapola

Прошла неделя, и она опять стала петь, как ни в чем ни бывало. Правда, лицо ее представляло собой экспериментальный вариант боевой раскраски маори, но разве это что-нибудь да значит для старикашки Жанье? А потом и это прошло, и все вернулось на круги своя. Разве только ложь и грубость вызывали у нее теперь еще большее отвращение, чем когда-либо. Но мальчишкам ей перечить запретили еще в ее первый вечер в развалинах, а иначе выразить свое пренебрежение она не могла. Ее не научили этому. А сама она учиться этому не собиралась: потребности не было. И она молчала, разрываясь между желанием заткнуть себе уши или врезать сквернословам по их смазливым рожам.

Закон Жанье, неписанный, но соблюдаемый всеми поголовно, запрещал принимать зарабатывающим принимать любую помощь от посторонних, кроме денежной. Правило это вколачивалось Жанье с первых же дней новеньких в их общине, а его нарушение каралось трибуналом, часто заканчивающимся заточением в одном из самых мокрых и склизких подвале в неутешительной компании мокриц и личинок. Убежать оттуда было просто, но никто не убегал: все боялись сыскного отряда старика, который знал каждый уголок Мадрида, как свои пять пальцев. Наказание за побег было гораздо хуже подвала: виновного практически полностью лишали еды, позволяя съесть только четвертинку хлеба примерно двадцать граммов весом и выпить половину дырявого стакана воды в день. Разумеется, такая диета не шла на пользу ни взрослым, ни детям, и они рано или поздно погибали.

Поэтому Лидия, встретив странного молодого человека, одетого в добротное и теплое — что было для нее очень важно — платье, сначала почти что накричала на него. Правда, накричала шепотом, потому что заговаривать с незнакомцами, да еще и с теми, кто рассыпал ее заработок, тоже запрещалось. А потом все полетело под откос: мальчишки вырвали у нее мандолину, чего никогда раньше не делали. Инструмент был важнейшей частью ее жизни. Без него она не смогла бы заработать и медяка. Но и тогда она не закричала. Помощь пришла неожиданно: все тот же незнакомец оглушительно свистнул, разогнав мальчишек. Вот тебе, Лидия, и тихоня! Кто его просил? Никто. Боже, почему люди иногда бывают такими глупыми?

Она не знала, что человек этот не был в курсе правил последнего Двора Чудес. Он никогда не состоял в организациях такого рода и совершенно естественно, что он проявил участие к маленькой замарашке. Впрочем, это свидетельствовало еще и об отстраненности его жизни: почти все представители низших классов Мадрида думали, что именно Лидия губит их маленьких детей. Никто из них не осмелился бы подойти к ней ближе, чем на два или три метра, а юноша не только подошел, но и помог. Ей ничего не оставалось, кроме как принять его помощь: ее мандолина действительно нуждалась в починке. В конце концов, она уже нарушила кучу законов, почему бы не пренебречь еще одним? Семь бед, один ответ. И она пошла за ним туда, где раньше появлялась довольно часто. Местные кумушки отлично знали ее, и от этого ей пришлось переменить место заработка: они вполне могли позвать полицейского, а этого ей хотелось меньше всего. Однажды она уже удирала от легавого, вознамерившегося поднять на нее руку.

Странный человек этот Хосе де Сольеро. Видно, что из небогатой семьи: вещи не новые, но аккуратные, одет опрятно, держится с чувством собственного достоинства, стоит прямо даже тогда, когда столярничает. Похоже, у него это привычная поза. Впрочем, все же немного сутулится: работа у него, скорее всего, сидячая. Чуть щурится — не очень хорошее зрение. Наверно, врач. Теперь понятно, почему она вызвала у него сострадание: доктора не могут пройти мимо бедняков и не повздыхать на тему жестокости бытия. Чтоб их… Спокойно, Лидия, спокойно…

Наконец, странный человек починил мандолину. Что же вы, Хосе, не отдадите ее девочке? Лидия тяжело вздохнула: она знала, что так будет. Почему же поверила ему? Он такой же, как и все. Он ничем не отличается от соседских кумушек, от Жанье, от тетушки Софи. Все они каждый раз ее упускают случая поиздеваться над ней. Правда, она тоже не без греха: никогда еще не бывало так, что она оставляла их без колкого и едкого ответа. Но что она сделала ему, этому таинственному столярных дел мастеру?

— Почему ты не веришь мне?

Он словно смеялся над ней. Неужели он не понимает, почему она не может никому больше верить? Ни один человек, с которым она когда-либо имела дело, не выполнял своих условий, уже получив то, что зависело от нее. Разве после этого она могла верить кому-то? Нет. Ее терпение не безгранично. Она с трудом переносит насмешки и вредительства мальчишек или Жанье, но издевательства незнакомцев, к коим относится и этот де Сольеро, терпеть не обязана. С чего он взял, что является кем-то особенным? Почему-то, что действует на других, не должно действовать на него?