Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
127 мин, 32 сек 12364
Потянулись дни в больнице. Приходила несколько раз соседка, рассказывала, что к ним в квартиру наведывалась полиция, арестовала всю их нехитрую обстановку, а на ее вопрос ответила, что хозяин квартиры пойман на перевозке запрещенных веществ. Лидию это все мало волновало. Она беспрестанно думала о своей маленькой дочери, состояние которой ухудшалось с каждым днем. Настал момент, когда больная смогла подняться на ноги, и тогда ее, поддерживаемую сестрой милосердия, под бдительным взором врача, сеньора Боретто, отвели в отсек для новорожденных. Девочка лежала в своем боксе такая маленькая, такая беззащитная, что у матери сжалось сердце и потекли слезы. Ее тут же увели. А на следующий день пришел сеньор Боретто, мрачный, как туча, тихо сказал ей, что ее дочь скончалась ночью, и спросил, как бы она хотела назвать девочку. Лидия приняла это известие стойко, только уронила слезу в стакан с чаем. И ответила, не задумываясь: Хосефа. Почему-то на ум пришел тот самый де Сольеро, спасший ей мандолину.
С той поры она, как только ее оставляли одну, принималась думать о том, что хорошо бы свести счеты с жизнью. Женщина потеряла веру в себя, хотя думала, что больше терять нечего. Она стала очень внимательной к сестрам: она не хотела, чтобы ответственность за ее оборвавшуюся жизнь пала на них. Они же были тронуты такой заботой, но про себя решили следить за пациенткой. Поэтому когда она удалилась в ванную комнату, пряча что-то в рукаве, дежурная, не колеблясь ни минуты, приоткрыла дверь. Она не успела: перочинный ножик полоснул по подбородку и губам. Полилась кровь, а Лидия, не издав ни звука, упала на пол. К счастью, оперативные действия медиков смогли спасти ей жизнь. Но это происшествие задержало ее выздоровление еще на месяц.
Когда ее выписали, она сразу же поняла, что опять очутилась на улице. Мандолины у нее теперь не было, и она принялась осваивать искусство a cappella. Это было нетрудно, так как она обладала абсолютным слухом и помнила мелодии арий. И она снова стала петь для случайных прохожих. Они бросали ей деньги, она униженно кланялась, но с ее губ не сорвалось ни одного слова благодарности: до сих пор она не могла выдавить из себя простое «спасибо». Денег собиралось мало: голос у нее одичал, потяжелел и являл собой нечто среднее между сопрано и меццо-сопрано. Много трудов пришлось ей приложить, чтобы вернуть ему былую подвижность. Но в конце концов она оказалась обладательницей прекрасного чистого голоса огромного диапазона.
Однажды, когда она в очередной раз изгалялась перед редкими слушателями, пытаясь выжать из них слезу умиления арией Лючии ди Ламмермур, перед ней словно из воздуха возник высокий молодой человек. Она едва доставала ему до плеча. Одет он был в коричневый плащ, в руке держал шляпу, а черные волосы растрепались от ветра. В его карих глазах плясали искорки смеха. Ей это не понравилось. Сама она предпочитала не смеяться попросту.
— Вы так голос сорвете, — сказал он вполне дружелюбно с неуловимым акцентом. — Где вы живете? На улице? Тогда идемте со мной: вас, должно быть, никто не ждет, раз вы живете на улице. Не бойтесь. Я не причиню вам никакого вреда. Мне не нужны проблемы, как и вам.
— Я и не боюсь! — храбро ответила она и пошла за ним, как собачка. По дороге он представился Луи, сказал, что фамилию его ей знать пока необязательно, и объявил ей, что он безработный импресарио. И добавил:
— Хотите стать настоящей певицей?
Конечно, она хотела! Еще бы ей не хотеть! Это была ее золотая мечта, но она давно отказалась от нее: она знала, что это невозможно. Как ей пробиться сквозь толпу людей, желающих стать всемирно известными? У де Сольеро бы получилось, она это понимала, поэтому и сказала ему тогда немедленно бросать институт. Интересно, он ее послушался? И если послушался, то успешно ли? И что вообще с ним стало? Она за это время успела выйти замуж, обзавестись ребенком, потерять его и развестись. А он что сделал? Исполнил ли он партию Каварадосси, которую она на него так удачно примерила в мыслях?
Она согласилась на условия Луи. Она просто не могла не согласиться: он предлагал ей жить у него, питаться за его счет, обещал заниматься с ней сольфеджио и прочей рутинной, но нужной оперной певице чепухой. Она не могла поверить в свое счастье: возможно, она выйдет хотя бы на сцену оперного театра Аранхуэса! Конечно, ей с ее мрачной внешностью и покрытым шрамами лицом не мечтать о мировой сцене, но начать-то надо! И женщина, потерявшая все, пытавшаяся не так давно убить себя, вновь зажила. Правда, эта жизнь была построена только на надежде, но не сказал разве великий человек: «Надежда умирает последней»? Впрочем, не менее великий человек поправил это высказывание: «Надежда умирает предпоследней. Последним умирает надеявшийся», что, несомненно, тоже верно.
С той поры она, как только ее оставляли одну, принималась думать о том, что хорошо бы свести счеты с жизнью. Женщина потеряла веру в себя, хотя думала, что больше терять нечего. Она стала очень внимательной к сестрам: она не хотела, чтобы ответственность за ее оборвавшуюся жизнь пала на них. Они же были тронуты такой заботой, но про себя решили следить за пациенткой. Поэтому когда она удалилась в ванную комнату, пряча что-то в рукаве, дежурная, не колеблясь ни минуты, приоткрыла дверь. Она не успела: перочинный ножик полоснул по подбородку и губам. Полилась кровь, а Лидия, не издав ни звука, упала на пол. К счастью, оперативные действия медиков смогли спасти ей жизнь. Но это происшествие задержало ее выздоровление еще на месяц.
Когда ее выписали, она сразу же поняла, что опять очутилась на улице. Мандолины у нее теперь не было, и она принялась осваивать искусство a cappella. Это было нетрудно, так как она обладала абсолютным слухом и помнила мелодии арий. И она снова стала петь для случайных прохожих. Они бросали ей деньги, она униженно кланялась, но с ее губ не сорвалось ни одного слова благодарности: до сих пор она не могла выдавить из себя простое «спасибо». Денег собиралось мало: голос у нее одичал, потяжелел и являл собой нечто среднее между сопрано и меццо-сопрано. Много трудов пришлось ей приложить, чтобы вернуть ему былую подвижность. Но в конце концов она оказалась обладательницей прекрасного чистого голоса огромного диапазона.
Однажды, когда она в очередной раз изгалялась перед редкими слушателями, пытаясь выжать из них слезу умиления арией Лючии ди Ламмермур, перед ней словно из воздуха возник высокий молодой человек. Она едва доставала ему до плеча. Одет он был в коричневый плащ, в руке держал шляпу, а черные волосы растрепались от ветра. В его карих глазах плясали искорки смеха. Ей это не понравилось. Сама она предпочитала не смеяться попросту.
— Вы так голос сорвете, — сказал он вполне дружелюбно с неуловимым акцентом. — Где вы живете? На улице? Тогда идемте со мной: вас, должно быть, никто не ждет, раз вы живете на улице. Не бойтесь. Я не причиню вам никакого вреда. Мне не нужны проблемы, как и вам.
— Я и не боюсь! — храбро ответила она и пошла за ним, как собачка. По дороге он представился Луи, сказал, что фамилию его ей знать пока необязательно, и объявил ей, что он безработный импресарио. И добавил:
— Хотите стать настоящей певицей?
Конечно, она хотела! Еще бы ей не хотеть! Это была ее золотая мечта, но она давно отказалась от нее: она знала, что это невозможно. Как ей пробиться сквозь толпу людей, желающих стать всемирно известными? У де Сольеро бы получилось, она это понимала, поэтому и сказала ему тогда немедленно бросать институт. Интересно, он ее послушался? И если послушался, то успешно ли? И что вообще с ним стало? Она за это время успела выйти замуж, обзавестись ребенком, потерять его и развестись. А он что сделал? Исполнил ли он партию Каварадосси, которую она на него так удачно примерила в мыслях?
Она согласилась на условия Луи. Она просто не могла не согласиться: он предлагал ей жить у него, питаться за его счет, обещал заниматься с ней сольфеджио и прочей рутинной, но нужной оперной певице чепухой. Она не могла поверить в свое счастье: возможно, она выйдет хотя бы на сцену оперного театра Аранхуэса! Конечно, ей с ее мрачной внешностью и покрытым шрамами лицом не мечтать о мировой сцене, но начать-то надо! И женщина, потерявшая все, пытавшаяся не так давно убить себя, вновь зажила. Правда, эта жизнь была построена только на надежде, но не сказал разве великий человек: «Надежда умирает последней»? Впрочем, не менее великий человек поправил это высказывание: «Надежда умирает предпоследней. Последним умирает надеявшийся», что, несомненно, тоже верно.
Страница 34 из 36
