Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
127 мин, 32 сек 12367
Но эта надежда умирать явно не собиралась. Луи продолжал бегать по учреждениям, пытаясь пристроить певицу-самоучку, но молчал. И вдруг в один из вечеров, который она коротала за вязанием, он ворвался в кухню, даже не сняв своего неизменного плаща, взбаламутил спокойный воздух и закричал, близкий к тому, чтобы подхватить ее на руки и подбросить в воздух:
— Завтра вас должны прослушать в нашей опере!
— Зачем вам это? — счастливо спросила она, после того как отсмеялась. — Вам же за это ничего не перепадет. Или вы это просто так?
— Не просто так, — кивнул он. — Видите ли, я считаю, что открыл неизвестную звезду. И я не хочу, чтобы честь открытия ее принадлежала кому-то другому. Ведь у вас ангельский голос. Вы можете петь партии и простого сопрано, и меццо. Ну, частично… Вы понимаете, что я имею в виду?
Она кивнула, почти не веря в то, что слышит. Надо же: завтра она наконец-то войдет в это священное здание, храм музыки! Опера действительно казалась ей святыней. Она избегала даже произносить это название вслух: Опера Аранхуэса… Это звучало как заклинание, как молитва Альвареса… Она принялась выбирать арию для завтрашнего прослушивания. Луи сказал, что им, этой труппе, требуется просто актриса, даже не певица, а актриса. Играть она умела прекрасно, но это было всего лишь мнение одного человека. Конечно, у него не было причин лгать ей, но что значит один человек против всей Испании?
В зале было холодно, но Лидия не замечала этого. Она не волновалась, но все равно было не по себе. Как примет ее этот строгий экзаменатор, что сидит сейчас в пятом ряду зала и деспотично руководит всей этой постановкой Шекспира? «Ромео и Джульетту» еще никогда не трактовали так странно: Капулетти, которую должна была олицетворять собой невинность, играла матрона, явно раздираемая страстями. Объектом пылких взоров Джульетты оказался, как ни странно, брат Лоренцо. Он единственный на взгляд Лидии соответствовал своей роли. Только голос у него был слишком звонкий: тенор, что с него возьмешь!
Каково же было ее изумление, когда руководитель труппы подозвал священника к ним, и она узнала своего старого знакомого! Хосе де Сольеро стоял перед ней, поспешно расстегивая свое облачение и пытаясь не показать, что он вспомнил ее. Лидия фыркнула: так вот что с ним произошло! Он стал актером в захудалой и прогнившей насквозь труппе. Похвально, Хосе, ничего не скажешь. Утешает только то, что мальчишки Жанье ему ничего не сделали. И на том спасибо, Сеньор!
Ей предложили спеть что-то. Отлично. Еще больше она обрадовалась, когда увидела, что ноты Эммануил отдает Хосе. По крайней мере, она услышит, как он играет. Она видела его! Ради этого стоило приходить сюда, даже если ее выгонят взашей. Пение повергло ее в какой-то непонятный экстаз: во второй раз в жизни она пела в присутствии этого мягкого человека и второй раз в жизни она испытывала от пения огромное удовольствие, не сравнимое с тем удовольствием, которое она получала от пения раньше. Она пела «Vissi d;arte» — арию, которую знала в совершенстве. И Хосе, судя по всему, так же, как и она, наслаждался чудесной музыкой Пуччини. Тем лучше.
Экзаменатор, покоренный ее голосом, принял ее сразу же. Нельзя было отказать ему в честности: он попытался предупредить ее о порочности своего состава. Лидии было немного жаль услышать, что Хосе тоже небезгрешен, но его пылающие щеки опровергали это предположение. В самом деле, если человека любят, разве виновен он в измене? Никоим образом.
Сумасшедший Эммануил приказал де Сольеро показать ей помещение. Как будто она не знает его! Тем более, что Хосе явно горел желанием расспросить ее, никак не проводить экскурсию. И действительно: он быстренько рассказал о себе, поведал — и явно не без гордости — о своих детях и тут же принялся расспрашивать ее. Она поджала губы. Почему же так хочется рассказать все этому маленькому, одного роста с ней, человеку? Она ведь ничем не обязана ему: он всего лишь починил когда-то ей мандолину! И вдруг она поняла, глядя в его добрые глаза: потому что он ей по-настоящему дорог. Потому что она любит его. Потому что эта любовь прошла вместе с ней через все преграды, которые ей ставила причудница-жизнь. И она рассказала ему все без утайки: и как поплатилась за его гостеприимство, и о добром Гае, и о родителях, с которыми она окончательно потеряла связь, и о муже, и о Хосефе. Впрочем, она умолчала, почему так навала свою умершую дочь. Незачем ему это знать…
— Что нам делать с нашими платками? — спросила она в заключение. — Опять обмениваться?
— Зачем? — недоуменно посмотрел на нее Хосе. — Пусть будет так, как сейчас. Мы ведь остались добрыми друзьями? Лично я планирую через годик бросить труппу Эммануила и попытать счастья в Вене. Что скажешь? Пойдешь со мной? Честно скажу, без тебя было очень тоскливо…
— Завтра вас должны прослушать в нашей опере!
— Зачем вам это? — счастливо спросила она, после того как отсмеялась. — Вам же за это ничего не перепадет. Или вы это просто так?
— Не просто так, — кивнул он. — Видите ли, я считаю, что открыл неизвестную звезду. И я не хочу, чтобы честь открытия ее принадлежала кому-то другому. Ведь у вас ангельский голос. Вы можете петь партии и простого сопрано, и меццо. Ну, частично… Вы понимаете, что я имею в виду?
Она кивнула, почти не веря в то, что слышит. Надо же: завтра она наконец-то войдет в это священное здание, храм музыки! Опера действительно казалась ей святыней. Она избегала даже произносить это название вслух: Опера Аранхуэса… Это звучало как заклинание, как молитва Альвареса… Она принялась выбирать арию для завтрашнего прослушивания. Луи сказал, что им, этой труппе, требуется просто актриса, даже не певица, а актриса. Играть она умела прекрасно, но это было всего лишь мнение одного человека. Конечно, у него не было причин лгать ей, но что значит один человек против всей Испании?
В зале было холодно, но Лидия не замечала этого. Она не волновалась, но все равно было не по себе. Как примет ее этот строгий экзаменатор, что сидит сейчас в пятом ряду зала и деспотично руководит всей этой постановкой Шекспира? «Ромео и Джульетту» еще никогда не трактовали так странно: Капулетти, которую должна была олицетворять собой невинность, играла матрона, явно раздираемая страстями. Объектом пылких взоров Джульетты оказался, как ни странно, брат Лоренцо. Он единственный на взгляд Лидии соответствовал своей роли. Только голос у него был слишком звонкий: тенор, что с него возьмешь!
Каково же было ее изумление, когда руководитель труппы подозвал священника к ним, и она узнала своего старого знакомого! Хосе де Сольеро стоял перед ней, поспешно расстегивая свое облачение и пытаясь не показать, что он вспомнил ее. Лидия фыркнула: так вот что с ним произошло! Он стал актером в захудалой и прогнившей насквозь труппе. Похвально, Хосе, ничего не скажешь. Утешает только то, что мальчишки Жанье ему ничего не сделали. И на том спасибо, Сеньор!
Ей предложили спеть что-то. Отлично. Еще больше она обрадовалась, когда увидела, что ноты Эммануил отдает Хосе. По крайней мере, она услышит, как он играет. Она видела его! Ради этого стоило приходить сюда, даже если ее выгонят взашей. Пение повергло ее в какой-то непонятный экстаз: во второй раз в жизни она пела в присутствии этого мягкого человека и второй раз в жизни она испытывала от пения огромное удовольствие, не сравнимое с тем удовольствием, которое она получала от пения раньше. Она пела «Vissi d;arte» — арию, которую знала в совершенстве. И Хосе, судя по всему, так же, как и она, наслаждался чудесной музыкой Пуччини. Тем лучше.
Экзаменатор, покоренный ее голосом, принял ее сразу же. Нельзя было отказать ему в честности: он попытался предупредить ее о порочности своего состава. Лидии было немного жаль услышать, что Хосе тоже небезгрешен, но его пылающие щеки опровергали это предположение. В самом деле, если человека любят, разве виновен он в измене? Никоим образом.
Сумасшедший Эммануил приказал де Сольеро показать ей помещение. Как будто она не знает его! Тем более, что Хосе явно горел желанием расспросить ее, никак не проводить экскурсию. И действительно: он быстренько рассказал о себе, поведал — и явно не без гордости — о своих детях и тут же принялся расспрашивать ее. Она поджала губы. Почему же так хочется рассказать все этому маленькому, одного роста с ней, человеку? Она ведь ничем не обязана ему: он всего лишь починил когда-то ей мандолину! И вдруг она поняла, глядя в его добрые глаза: потому что он ей по-настоящему дорог. Потому что она любит его. Потому что эта любовь прошла вместе с ней через все преграды, которые ей ставила причудница-жизнь. И она рассказала ему все без утайки: и как поплатилась за его гостеприимство, и о добром Гае, и о родителях, с которыми она окончательно потеряла связь, и о муже, и о Хосефе. Впрочем, она умолчала, почему так навала свою умершую дочь. Незачем ему это знать…
— Что нам делать с нашими платками? — спросила она в заключение. — Опять обмениваться?
— Зачем? — недоуменно посмотрел на нее Хосе. — Пусть будет так, как сейчас. Мы ведь остались добрыми друзьями? Лично я планирую через годик бросить труппу Эммануила и попытать счастья в Вене. Что скажешь? Пойдешь со мной? Честно скажу, без тебя было очень тоскливо…
Страница 35 из 36
