Amapola

А он, и не подозревая о ее мыслях, начал расправу стремительно, не спрашивая, кто отец, виновата ли она — его это не интересовало. Бедная женщина не знала, куда деваться от ударов, инстинктивно защищая свое не родившееся еще дитя руками. Она не любила ребенка, но какая мать сможет спокойно воспринимать покушение на его жизнь? И она впервые за свою супружескую жизнь отвечала ему неловкими ударами своих слабых, почти бессильных кулачков. Она едва доставала ему до плеча, поэтому ему ничего не стоило одолеть ее. Мужчины окружили их, поощряя действия Роберто одобрительными криками, а когда он наконец одолел ее, разразились проклятиями. Она же, верная своей привычке молчать, когда боль становится совершенно невыносимой, с трудом отползла в угол и замерла там, раздавленная, сломленная. Путь ее отметили струи крови.

Воры похохотали еще немного, даже молчаливый хозяин дома рассмеялся деревянно, щелкнули несчастную по макушке, отчего голова ее свесилась на грудь, и вышли. А она осталась, тяжело дыша, подавленная какими-то неведомыми ей ощущениями. И вдруг резкая боль пронзила ее, и она, выгнувшись в немой муке, потеряла сознание. Глаза ее закатились, рот, из которого тела струйка крови, приоткрылся… Все погрузилось в темноту для нее.

Она слабо застонала, приоткрывая глаза. В чистенькое беленькое окошко ласково заглядывало обманчивое зимнее солнце. Зима в Аранхуэсе была мягкой, это верно, но никогда еще не упускала она случая поморозить нищую певицу. Позвольте, а почему солнце заглядывает не в грязную щель, засиженную мухами, какой являлось окно в их комнатке, а в такое светлое, аккуратное, чистое окно? Лидия попыталась приподнять голову, и ей тотчас же помогли мягкие прохладные руки. Глаза видели слабо, но она различила над собой темную головку какой-то девушки, повязанную белой косынкой с крестом. Она видела такие один раз, когда проходила мимо больницы на проспекте. Что делает рядом с ней сестра милосердия? Уличная певица не заслуживает, чтобы за ней ухаживали сестры. И зачем за ней ухаживать? Она хотела спросить, что произошло, но на язык словно гирю повесили: она не могла произнести ни слова. В палату вошел полный высокий человек в белом халате, сопровождаемый штатом медсестер.

— А, очнулась! — весело заметил он, садясь на краешек ее постели. — И как? Ничего не болит, ничего не тянет, не вяжет? Пить хочешь?

Она качнула рукой в знак согласия. Только сейчас она поняла, что во рту безумно сухо. Сестра подала ей стеклянный стакан с трубочкой и приподняла ей голову. Воды было на самом донышке, и женщина впитала ее, как губка. В глазах начало проясняться. Доктор вежливо ждал, пока она обшарит комнату жадным непонимающим взглядом, а потом сказал, горько усмехнувшись:

— Кто ж это тебя так изувечил, милочка? Хорошо, что соседка твоя увидела, как ты на полу корчишься, нам позвонила. А уж мы-то тебя быстренько… того… Прооперировали… Детей у тебя больше не будет. Даже не надейся. И милость Божья тебе не поможет тоже.

Сестра милосердия возмущенно посмотрела на врача, а он засмеялся громко, на всю палату. Лидия ошеломленно слушала этот заразительный смех, а потом запрокинула голову и тоже расхохоталась. И врач разом замолчал. Все, казалось, затихло в этот миг. А Лидия хохотала и хохотала, из ее глаз катились крупные слезы. По знаку доктора медсестра приложила к ее вискам лед, завернутый в полотенце, и это немного успокоило больную.

— Не будет детей? — переспросила та, в упор смотря на врача. — А как же та крошка, которая скоро появится на свет? Что с ней?

— Мы не можем тебе ее показать, — жестко сказал врач. — Она уже родилась. Эти мерзавцы, что избили тебя… Они почти подписали и тебе, и ей смертельный приговор. Она слишком мала для перевозок по коридору. Она в соседней палате.

— Так я могу услышать ее плач! — встрепенулась Лидия, но доктор поднял руку:

— Она так слаба, что даже не плачет. Ее голосок скорее напоминает скуление двухдневного кутенка.

Лидия откинулась на подушки, почти не понимая, что говорит ей ее спаситель. Она усвоила только одно: ее ребенок находится в критическом состоянии, она чудом выжила, а вскоре сюда придет ее муж. Она была настолько обессилена, что подумала о Роберто безо всякого страха: он был ей противен. У нее не осталось сил испытывать вообще какие-либо чувства кроме боли, наполнявшей ее тело, словно вода чашку. Она отвернулась от доктора и его сопровождающих, и те вышли, решив, что она уснула. А она застыла так, не отвечая на ласковые разговоры сестры милосердия: последнее время она жила только ради ребенка. Теперь смысла жить не было.