Фандом: Гарри Поттер. Что таится на задворках нашей памяти? Иногда мы так стремимся забыть некоторые события, выдрать их из сердца. А что, если наоборот? Ты просыпаешься и ничего не помнишь. Как вспомнить всё?
131 мин, 43 сек 9598
— Знаешь, я не очень понимаю, что мне сказал шар. Ну, то есть, я всё прекрасно разобрала, ты здорово поработал и очистил путь к внутреннему оку, но я не понимаю значения. Это боль тайны. У Гермионы есть тайна.
Теперь и у Рона лицо слегка вытянулось. Час от часу не легче! И что ему теперь делать? И следом в голове звоночек — что ещё за тайна?
— Но это ещё не всё, — подытожила задумчиво Лаванда. — Я поняла, что это тайна, которая есть у Гермионы, но о которой она не знает. Как-то так.
— Бред какой-то.
— Сама не понимаю, что это значит. Возможно, кто-то что-то знает о Гермионе? Но это должно быть тесно связано с ней. И боль. Не забывай — это должна быть боль. То есть в данном случае боль тайны, того, что эта тайна уйдёт в могилу вместе с жертвой. Ой… Я не про Гермиону, — Лаванда побелела под взглядом Рона, — я в общих чертах. Не пойму, как это может быть одновременно неизвестно Гермионе и неизвестно никому, раз это останется с ней? Может, ты прости, у неё есть тайный поклонник? Ну, допустим, Гермиона не знает о его чувствах, а это настоящие такие чувства, от сердца.
— Лаванда. Ты знаешь, из какой ягоды было любимое варенье Альбуса Дамблдора?
Лаванда вытаращила глаза от неожиданного вопроса, но послушно ответила:
— Из малины.
— Вот и иди в малину!
Лаванда закрывала и открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Прости. Я тебе очень благодарен и всё такое, но мне лучше одному подумать над всем. Прости, правда. И спасибо тебе, — Рон устало потрепал Лаванду по плечу.
После молчаливого ухода Лаванды он остался опять один на один со своим страхом не успеть и сплошными загадками. Тайна. Боль тайны. Что это может быть? Первая идея была настолько смехотворно абсурдной, что он даже хмыкнул. Он представил, что профессор Флитвик завысил Гермионе баллы на экзамене, и та обманным путём получила выше ста, что, в принципе, было нереальным.
Господи, ну и бредятина в голове. При чём тут Флитвик, его оценки и прочая ерунда?
Всё равно в мозг будто кто тумана напустил, и выудить хоть завалящую здравую мысль было невозможно. Из-за отсутствия собственных идей Рон невольно вернулся к гипотезе Лаванды. Если у Гермионы кто-то есть, пусть она даже не знает про это, что ему делать? Отлавливать всё мужское население от шестнадцати до шестидесяти, приводить сюда и пытать, какую боль они почувствуют, если Гермионы не станет? И не только мужское. Рон истерически захохотал до слёз. Нервы сдают. Слёзы истерики сменились настоящим воем.
Он стучался в эту чёртову дверь, пробовал разные заклинания, просил, умолял, содрал себе все ногти, отчаянно царапая замочную скважину. Так, наверное, сходят с ума. Он не переживёт этого. Не сможет. Вот так сидеть и знать, что она в двух шагах, а пройти ему эти два шага никак не удаётся. После лёгкого помешательства впал в ступор. Это тупик. Он не знает, как разгадать третье испытание. Лёг перед дверью и долго так лежал, пока в сумерках уже не пришла Молли. Сумерки были на улице. Здесь, внизу, одинаково было мрачно, безнадёжно и угрюмо. Время остановилось. И утром оно остановится совсем. Остались считанные часы, а он ничего не смог сделать.
Молли села рядом, прямо на пол, положила голову Рона себе на колени и принялась его укачивать, как в детстве. Они долго так сидели, молчали и тихо плакали, каждый внутри себя.
Молли погладила Рона по волосам и первой нарушила молчание:
— У дементора всё боли, у Ронни милого всё заживи. Всё будет хорошо, всё наладится.
У Рона от боли перекрыло дыхание. Он зажмурился, чтобы не завыть в голос. Прижался к матери ещё сильнее.
— С Розой всё в порядке. У неё режется коренной зубик, миссис Грейнджер оставила магловскую мазь. Артур сейчас, наверное, рассказывает ей десятую сказку. Она такая смышленая! — Молли болтала и болтала без умолку, боясь, что если остановится, то не сможет сдержаться и разревётся, как маленькая девочка. Пришла поддержать Рона, хороша поддержка.
— Все будет хорошо, — повторила она, — сынок.
Сынок. Чтобы он делал без Молли? Без её добрых рук, тёплых лучистых глаз и ласковых слов? И как останется Роза без всего этого? Без матери.
И тут он внезапно всё понял. Боль тайны. Он вскочил, наклонился к замочной скважине и уверенно крикнул:
— Там мой сын! Откройся!
Молли так и сидела на полу, когда Рон внезапно вскочил, когда вокруг полилась неземная песня феникса, звучащая прямо из сердца, когда серая глыба, поглотившая Гермиону, вдруг растаяла в лёгкой белой дымке. А Рон уже бережно прижимал к себе свою Гермиону, ослабевшую, но чудесным образом живую.
Боль тайны. Гермиона ждала ребёнка. Она не знала пока ещё этого. Рон узнал первым.
Потрясение было таким сильным, что уже выйдя из транса, Лаванда и Гермиона продолжали держаться за руки, во все глаза глядя друг на друга. Ни одна не могла произнести ни слова. Первой нарушила молчание Гермиона:
— Лаванда, у меня воды отошли…
Теперь и у Рона лицо слегка вытянулось. Час от часу не легче! И что ему теперь делать? И следом в голове звоночек — что ещё за тайна?
— Но это ещё не всё, — подытожила задумчиво Лаванда. — Я поняла, что это тайна, которая есть у Гермионы, но о которой она не знает. Как-то так.
— Бред какой-то.
— Сама не понимаю, что это значит. Возможно, кто-то что-то знает о Гермионе? Но это должно быть тесно связано с ней. И боль. Не забывай — это должна быть боль. То есть в данном случае боль тайны, того, что эта тайна уйдёт в могилу вместе с жертвой. Ой… Я не про Гермиону, — Лаванда побелела под взглядом Рона, — я в общих чертах. Не пойму, как это может быть одновременно неизвестно Гермионе и неизвестно никому, раз это останется с ней? Может, ты прости, у неё есть тайный поклонник? Ну, допустим, Гермиона не знает о его чувствах, а это настоящие такие чувства, от сердца.
— Лаванда. Ты знаешь, из какой ягоды было любимое варенье Альбуса Дамблдора?
Лаванда вытаращила глаза от неожиданного вопроса, но послушно ответила:
— Из малины.
— Вот и иди в малину!
Лаванда закрывала и открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Прости. Я тебе очень благодарен и всё такое, но мне лучше одному подумать над всем. Прости, правда. И спасибо тебе, — Рон устало потрепал Лаванду по плечу.
После молчаливого ухода Лаванды он остался опять один на один со своим страхом не успеть и сплошными загадками. Тайна. Боль тайны. Что это может быть? Первая идея была настолько смехотворно абсурдной, что он даже хмыкнул. Он представил, что профессор Флитвик завысил Гермионе баллы на экзамене, и та обманным путём получила выше ста, что, в принципе, было нереальным.
Господи, ну и бредятина в голове. При чём тут Флитвик, его оценки и прочая ерунда?
Всё равно в мозг будто кто тумана напустил, и выудить хоть завалящую здравую мысль было невозможно. Из-за отсутствия собственных идей Рон невольно вернулся к гипотезе Лаванды. Если у Гермионы кто-то есть, пусть она даже не знает про это, что ему делать? Отлавливать всё мужское население от шестнадцати до шестидесяти, приводить сюда и пытать, какую боль они почувствуют, если Гермионы не станет? И не только мужское. Рон истерически захохотал до слёз. Нервы сдают. Слёзы истерики сменились настоящим воем.
Он стучался в эту чёртову дверь, пробовал разные заклинания, просил, умолял, содрал себе все ногти, отчаянно царапая замочную скважину. Так, наверное, сходят с ума. Он не переживёт этого. Не сможет. Вот так сидеть и знать, что она в двух шагах, а пройти ему эти два шага никак не удаётся. После лёгкого помешательства впал в ступор. Это тупик. Он не знает, как разгадать третье испытание. Лёг перед дверью и долго так лежал, пока в сумерках уже не пришла Молли. Сумерки были на улице. Здесь, внизу, одинаково было мрачно, безнадёжно и угрюмо. Время остановилось. И утром оно остановится совсем. Остались считанные часы, а он ничего не смог сделать.
Молли села рядом, прямо на пол, положила голову Рона себе на колени и принялась его укачивать, как в детстве. Они долго так сидели, молчали и тихо плакали, каждый внутри себя.
Молли погладила Рона по волосам и первой нарушила молчание:
— У дементора всё боли, у Ронни милого всё заживи. Всё будет хорошо, всё наладится.
У Рона от боли перекрыло дыхание. Он зажмурился, чтобы не завыть в голос. Прижался к матери ещё сильнее.
— С Розой всё в порядке. У неё режется коренной зубик, миссис Грейнджер оставила магловскую мазь. Артур сейчас, наверное, рассказывает ей десятую сказку. Она такая смышленая! — Молли болтала и болтала без умолку, боясь, что если остановится, то не сможет сдержаться и разревётся, как маленькая девочка. Пришла поддержать Рона, хороша поддержка.
— Все будет хорошо, — повторила она, — сынок.
Сынок. Чтобы он делал без Молли? Без её добрых рук, тёплых лучистых глаз и ласковых слов? И как останется Роза без всего этого? Без матери.
И тут он внезапно всё понял. Боль тайны. Он вскочил, наклонился к замочной скважине и уверенно крикнул:
— Там мой сын! Откройся!
Молли так и сидела на полу, когда Рон внезапно вскочил, когда вокруг полилась неземная песня феникса, звучащая прямо из сердца, когда серая глыба, поглотившая Гермиону, вдруг растаяла в лёгкой белой дымке. А Рон уже бережно прижимал к себе свою Гермиону, ослабевшую, но чудесным образом живую.
Боль тайны. Гермиона ждала ребёнка. Она не знала пока ещё этого. Рон узнал первым.
Потрясение было таким сильным, что уже выйдя из транса, Лаванда и Гермиона продолжали держаться за руки, во все глаза глядя друг на друга. Ни одна не могла произнести ни слова. Первой нарушила молчание Гермиона:
— Лаванда, у меня воды отошли…
Страница 31 из 37
