Амнезия или яркий духом и разумом

Рон вытащил палочку из заднего кармана джинсов, поднёс к запястью, закусил губу. Боль была дикая, но как ни странно, она приносила мрачное удовлетворение. Во-первых, физическая боль заглушала прочно сидящую душевную, а, во-вторых, это была ниточка надежды, что что-то сдвинулось в спасительной миссии. В глазах полыхало красным от боли, и лишь спустя несколько минут Рон смог разглядеть на запястье проступившее слово MUDBLOOD. Он выжег себе клеймо, которое оставила на руке Гермионы Белла. Интуитивно Рон знал, что нужно делать дальше. Он поднёс пульсирующую руку к склепу и приложил свежий ожог к поверхности. Не мог сказать, сколько прошло времени, потому что на какой-то период его сознание стало её сознанием. Он лежал на полу поместья Мэнор, на красивом начищенном до блеска паркете и видел в квадратиках отражение своего лица. Он был Роном, но видел Гермиону. Боль была такая сильная, что казалось невозможным терпеть. А потом вдруг всё резко прекратилось. Рон понял, что стоит вовсе не в поместье Малфой, а в Отделе Тайн, в круглой комнате. На той стороне, к которой Рон прижимался запястьем, появилась замочная скважина, затянутая дымкой. У него получилось. Он прошёл первое испытание болью. Немного посидел, отдышался. Сейчас бы бутылочку с бадьяном — руку саднило нещадно. Провёл по запястью палочкой, произнёс: «Vulnera sanentur». Нет, пожалуй, только у принца-полукровки получалось это мастерски. Но боль стала поменьше.

Так. Что теперь. Радоваться рано. Если верить легенде Лаванды, осталось ещё два этапа. Боль сердечная. Что нужно сделать? Использовать заклинание? Омут памяти? От отчаяния чуть не запаниковал. Что может храниться в сознании Гермионы, как боль душевная, острая, личная? Его уход тогда во время поисков? Виновато поёрзал. Нет, Лаванда сказала, что это что-то беззащитное, со стороны кажущее смехотворным, но важное для человека. Голова кругом. Кто знает, что творится в сердце у девчонок, да туда только сунься, заблудишься. Рон перепробовал разные варианты. Вспоминал все их размолвки, ссоры. Но это всё было не то. Он чувствовал это.

Сражённый усталостью, постоянными раздумьями, Рон не заметил, как уснул. Проснулся через несколько часов, кляня себя на чём свет стоит за растраченное время на сон. День пролетел стремительно. Воодушевлённые тем, что дело сдвинулось с мёртвой точки, все пытались дать совет, но только мешали сосредоточиться. К вечеру, когда в отделе никого не осталось, Рон с всё нарастающим ужасом понял, что он не знает, что же дальше. Тупик. Скоро должна прийти Лаванда. Если он не угадает загадку, не сможет постичь эту вторую боль, то в её приходе нет никакого смысла.

Он вспомнил, как на шестом курсе они забежали целоваться с Лавандой в пустой класс и обнаружили там Гермиону с Гарри. Лаванда захихикала, довольно-смущённая, а он стоял сконфуженный, как дурак. А потом Гермиона вышла и… Господи, он точно дурак!

Рон поднял палочку и произнёс: «Oppugno». Воздух вокруг зазвенел. Он снова был не здесь. Он был Гермионой, и дикая боль предательства, ревности и чего-то ещё, не позволяющее оформиться в сердце до конца строгим разумом. Боль любви.

В тот момент, когда его сознание вынырнуло на поверхность, и он осознал себя снова Роном, из ниоткуда возникли жёлтенькие птички, которых он не создавал. Они покружились в воздухе, затем сбились в плотный клин и тараном набросились на дверь ловушки. Раздался лёгкий хлопок из самой сердцевины возникшего матового золотого облачка, а когда оно рассеялось, Рон не увидел больше птичек. На месте замочной скважины исчезла пелена, застилавшая входное отверстие.

Не успел Рон немного прийти в себя, отворилась входная дверь. Он подпрыгнул, всё ещё находясь во власти того давешнего воспоминания и готовый к атаке гермиониных канареек. Уши его горели.

Лаванда сразу поняла, что Рон справился с двумя уровнями контрзаклятья. Она тут же радостно принялась извлекать из сумки магический шар, травки и прочую ерунду, не переставая восхищаться Роном.

— Рон, я знала, что ты справишься! Ой, не могу поверить! Я читала, что два этапа удавалось проходить единицам, ну не успевали, ты понимаешь. Что это было? Как ты догадался?

— Не важно. Лаванда, давай просто ты мне поможешь понять, что там есть ещё, ладно?

Лаванда вздохнула, потом занялась только ей одной известными манипуляциями. Она зажгла в тесной комнате свои благовония, смотрела в шар, бормотала себе под нос, закрывала глаза, раскачивалась из стороны в сторону. От трав у Рона заслезились его собственные глаза, но он боялся упустить момент, когда Лаванда разгадает последнюю загадку.

Наконец, когда к слезящимся глазам добавилась тупая боль в виске, Лаванда вышла из транса. Лицо её было слегка вытянувшимся. Она неспешно убрала свои приспособления обратно в сумку, задумчиво хмурясь.

— Ну, Лаванда, — не выдержал Рон. — Что? Тебе удалось понять? Какая ещё боль скрыта здесь?