Анималькули

— Если я не ошибаюсь, — начал вспоминал я, — он писал о том, что нужно поместить в колбу некоторое количество крови, закупорить и закопать эту колбу в навоз на определённый срок? Правильно?

— Почти! — кивнул Михаил Алексеевич.

— Только в оригинальном рецепте речь шла не о крови, а о мужском семени. По истечении срока, полагал Парацельс, в колбе будет сидеть маленький человечек — точная копия своего создателя. А вот кормить гомункулуса надо как раз таки кровью.

Он замолчал. Мы преодолели борщевичные дебри и остановились перед дырой, некогда бывшей входом в лечебницу. Я не торопил собеседника и тоже молчал.

— Так вот, — продолжил Михаил Алексеевич, словно прочитав мои мысли.

— Интересующий вас Штокмайер весьма увлекался идеями Парацельса.

— Серьёзно? — невольно перебил я.

— Алхимия? В конце девятнадцатого века? В эпоху пара и электричества?!

— И тем не менее, — невозмутимо продолжил краевед.

— В обществе в те времена вновь расцвёл интерес ко всему эзотерическому. Это было время господства идей мадам Блаватской, Папюса, Элифаса Леви… Впрочем, всё это в большей степени декадентство и интеллектуальное баловство. Штокмайер был не таков. Он, знаете ли, с немецкой точностью делил свою жизнь на две части — дневную и ночную. Днём это был свято верный клятве Гиппократа доктор с золотыми руками и мягким, полным благожелательности голосом. Ночью же спускался в подвал больницы и предавался там своим оккультным изысканиям. Сложно сказать, когда он спал, да и спал ли вообще!

— Вы будто лично его знали! — сказал я.

— О, вы не поверите, сколько сил и времени я посвятил изучению жизни и деятельности этого человека! — улыбнулся Михаил Алексеевич.

— Удивительная личность!

— Верю! Я ведь фактически только из-за него в ваш город и приехал, — кивнул я.

— А всё-таки, чем же он занимался? Пытался вырастить в колбе гомункулуса?

— Штокмайер был увлечён идеей создания искусственной жизни. С помощью магии и алхимии, понимаете? С этой целью он связался с чернейшими из оккультных обществ Европы и Азии. Одному богу (или чёрту) ведомо, каких усилий это ему стоило! Однако ж, факт в том, что он начал вести регулярную переписку с адептами этих учений и получать выписки из подлинных гримуаров и копии их страниц. Вам что-нибудь говорят названия вроде «Пнакотических рукописей» или«Книга Эйбона»? Нет? Так я и думал. Поверьте мне, это жуткие книги! В них нет ничего похожего на теософию, каббалу или христианский мистицизм. Тексты их настолько… как бы это лучше сформулировать?… чужды и противны всем традиционным вероучениям, что вполне могут быть правдой.

Тут мой спутник прервал рассказ и показал рукой куда-то вглубь здания.

— Сейчас, — сказал он, — мы с вами спустимся в подвал — бывшую вотчину алхимика Штокмайера. Если, конечно, вы по-прежнему не боитесь испачкаться.

Испачкаться я не боялся. Мы вошли внутрь и, подождав, пока глаза привыкнут к царящему внутри сумраку, пошли куда-то, перешагивая через груды кирпичей и куски обвалившихся перекрытий. Пройдя почти через всё помещение, мы оказались перед провалом, ведущим в совсем уж кромешный мрак.

Так мы оказались в подземелье, где луч фонарика высветил скелет, некогда принадлежащий колоссальному пауку. Туловище, похожее на великанскую грудную клетку, восемь оканчивающихся раздвоенными копытами ног и вытянутая голова с изогнутыми, как янычарские клинки, жвалами. По моей скромной оценке, от кончика одной ноги чудовища до кончика другой было не менее трёх метров, а если б эта тварь стояла на них, её ядовитые жвалы наверняка оказались бы прямёхонько против моего лица.

— Ох ты ж боже мой! — выдавил я.

— Что ЭТО?

Я был настолько потрясён, что совершенно забыл про болтающийся на шее фотоаппарат.

— Что это? — переспросил я.

— Монстр, — послышался из темноты голос Михаила Алексеевича.

— Перед вами то, что осталось от первого творения Штокмайера. Но не подумайте, что Штокмайер вырастил его в пробирке, как парацельсовского гомункулуса! В вышеупомянутых мною гримуарах, особенно в удивительной «Книге Эйбона», содержался рецепт создания живых существ, внешне чем-то похожих на бесформенные комки серой слизи. Ползающая протоплазма. Этакие, знаете, амёбы-переростки размером с кошку или кролика. Порождения упоминаемого в книге Уббо-Сатлы, гигантской разумной первоматерии, господствовавшей на Земле, когда та была совсем юной. И, подобно своему прародителю, существа эти обладали зачатками разума. Штокмайер назвал их «анималькули» — «зверюшки». (В своё время, если помните, Левенгук назвал этим словом открывшийся ему микромир.) Конечно, у каждой отдельной особи умственные способности не превышали таковых той же кошки, но Штокмайер обратил внимание на одну вещь: отдельные экземпляры могли объединяться, действуя как единое целое! Понимаете? Из нескольких ползающих комочков получался один организм. Более того, их ум и память тоже становились едиными — чем больше, тем умнее!