О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
333 мин, 48 сек 15384
Однако Фрол напрасно рассчитывал поживиться взятой со столь тяжким боем добычей. Очень скоро все деньги перекочевали в бездонные карманы алчного учетчика, который, даже когда приятели, едва не надорвавшись, все же сумели выполнить урок, с бесстыжей усмешкой одним движением скверного брызжущего пира списал с каждого по полтора десятка тачек, и нахально протянул раскрытую ладонь.
Но на этот раз, обычно мгновенно вспыхивающий Ефим, стиснув стальными пальцами плечо безносого, заставил в бессильной ярости скрежещущего зубами каторжника расстаться с последними медяками.
С презрительной миной пересчитавший бакшиш бергаур бурно возмутился:
— Да тут же цельного гривенника не достает! — но, ожегшись о три пылающих ненавистью взгляда, поперхнулся, и вынуждено смягчив тон, обнажая гнилые зубы в фальшивой улыбке, дозволил:
— Ну ладно, ладно. Так и быть, поутру сочтемся.
— Сочтемся, — заледенел глазами Ефим. — Непременно сочтемся. — И у бергура почему-то сразу стало тягостно на душе.
Под визгливый скрип снега, вымороженного не на шутку разгулявшейся стужей, дыша густым паром, тут же оседающим на усах, бороде и поднятом воротнике халата колючей опушкой инея, Фрол, опасливо стрельнув глазами по сторонам, вполголоса поинтересовался:
— Ты, Ефимка, признавайся, чего задумал насчет этого кровопийцы? Никак сызнова грех на душу взять собрался? — и, не дождавшись ответа от сгорбившегося, закаменевшего обожженным морозом лицом товарища, продолжил: — Не стоит оно того. Бог даст, вывернемся. Чай не впервой.
Ефим же, хмуро покосившись на Фрола, недовольно буркнул:
— Не бери в голову. Моя забота.
— Ну, как знаешь, — с хриплым бульканьем втянув в себя ледяной воздух, качнул головой старый кандальник и еще раз неодобрительно повторил: — Как знаешь.
С утра, так и не сказавший друзьям ни слова о своих планах Ефим, спустившись в забой, пихнув локтем Фрола и придержав за рукав Федора, коротко бросил: «Покараульте», — а сам, вдруг растянув растрескавшиеся губы в подобострастно-слащавой улыбочке, подскочил к бергуру, уже выискивающему налитыми с похмелья глазами в толпе каторжан должников и, униженно кланяясь, поволок, что-то нашептывая, в заброшенный штрек.
До умопомешательства алчному, развращенному полной безнаказанностью учетчику и в кошмарном сне не могло привидеться, что тщедушный, кожа да кости, кандальник из недавнего этапа, пусть даже с клеймом убийцы на лбу, сможет замыслить против него недоброе. Поэтому он, влекомый разгорающимся любопытством, не раздумывая, поддался уговорам хоть одним глазком глянуть на ненароком обнаруженную схоронку с небывалого вида камушками.
— Мне ж, господин бергаур, и невдомек, что за диво такое. Неужто кто и впрямь на самоцветы нарвался, да прибрал до поры, до времени? — усыпляя бдительность, подзадоривал его Ефим, уводя все глубже и глубже в непроглядную тьму, прихватив для верности за рукав.
Когда же поворот выработки укрыл их от толпящихся на пятачке у клети каторжников, суетливо семенящий проводник внезапно развернулся, вскинув тусклый, нещадно коптящий фонарь, и грубо толкнул не ожидавшего подвоха учетчика раскрытой ладонью в середину груди. Тот, теряя устойчивость и утробно ухнув, со всего маха приложился сначала спиной, а затем и хрустнувшим затылком об острый выступ стены. А потемневший от гнева Ефим, вперившись в его налившиеся слезами от острой боли глаза леденящим душу взглядом и едва сдерживая рвущуюся наружу ярость, сдавлено прохрипел:
— С чего ж ты, собака поганая, такой ненасытный-то? Что ж тебе, упырь, все мало да мало? Почто у убогих последнюю кроху из глотки-то рвешь, а?
Помертвевший от ужаса бергаур, догадываясь, зачем колченогий заманил его заброшенную штольню, и лихорадочно ища пути спасения, ничего лучшего не придумал, как срывающимся от страха голосом пискнуть:
— Бунтовать вздумал?! Запорю! Своими руками три шкуры спущу!
В ответ Ефим лишь свирепо ощерился:
— Эхма, господин хороший, припоздал ты, однако. С меня-то не тебе чета мастера заплечных дел не три, а все тридцать три шкуры уже спустили, — и, приладив фонарь в нише стены, он презрительно плюнул прямиком на блестящий носок новенького сапога учетчика. — А вот тебя видать, как того горбатого, лишь могила исправит, — и, не давая недругу опомниться, он пружинисто скрутил корпус, разгоняя чугунное ядро кулака левой, свободной от тачки руки, которое через неуловимое глазом мгновенье с костяным треском раскрошило висок не успевшему даже охнуть бергауру.
Не позволяя бесчувственному телу завалиться на бок, Ефим подхватил его подмышки и, пятясь задом, отволок под дальнюю, давным-давно истлевшую крепь. Опустив не подающего признаков жизни учетчика у основания непонятно как до сих пор не завалившейся опоры, он отошел на десяток шагов и метким броском увесистого булыжника пополам перебил трухлявое бревно. Тут же сверху, погребая под собой сплошавшего корыстолюбца, обрушился многопудовый пласт породы.
Но на этот раз, обычно мгновенно вспыхивающий Ефим, стиснув стальными пальцами плечо безносого, заставил в бессильной ярости скрежещущего зубами каторжника расстаться с последними медяками.
С презрительной миной пересчитавший бакшиш бергаур бурно возмутился:
— Да тут же цельного гривенника не достает! — но, ожегшись о три пылающих ненавистью взгляда, поперхнулся, и вынуждено смягчив тон, обнажая гнилые зубы в фальшивой улыбке, дозволил:
— Ну ладно, ладно. Так и быть, поутру сочтемся.
— Сочтемся, — заледенел глазами Ефим. — Непременно сочтемся. — И у бергура почему-то сразу стало тягостно на душе.
Под визгливый скрип снега, вымороженного не на шутку разгулявшейся стужей, дыша густым паром, тут же оседающим на усах, бороде и поднятом воротнике халата колючей опушкой инея, Фрол, опасливо стрельнув глазами по сторонам, вполголоса поинтересовался:
— Ты, Ефимка, признавайся, чего задумал насчет этого кровопийцы? Никак сызнова грех на душу взять собрался? — и, не дождавшись ответа от сгорбившегося, закаменевшего обожженным морозом лицом товарища, продолжил: — Не стоит оно того. Бог даст, вывернемся. Чай не впервой.
Ефим же, хмуро покосившись на Фрола, недовольно буркнул:
— Не бери в голову. Моя забота.
— Ну, как знаешь, — с хриплым бульканьем втянув в себя ледяной воздух, качнул головой старый кандальник и еще раз неодобрительно повторил: — Как знаешь.
С утра, так и не сказавший друзьям ни слова о своих планах Ефим, спустившись в забой, пихнув локтем Фрола и придержав за рукав Федора, коротко бросил: «Покараульте», — а сам, вдруг растянув растрескавшиеся губы в подобострастно-слащавой улыбочке, подскочил к бергуру, уже выискивающему налитыми с похмелья глазами в толпе каторжан должников и, униженно кланяясь, поволок, что-то нашептывая, в заброшенный штрек.
До умопомешательства алчному, развращенному полной безнаказанностью учетчику и в кошмарном сне не могло привидеться, что тщедушный, кожа да кости, кандальник из недавнего этапа, пусть даже с клеймом убийцы на лбу, сможет замыслить против него недоброе. Поэтому он, влекомый разгорающимся любопытством, не раздумывая, поддался уговорам хоть одним глазком глянуть на ненароком обнаруженную схоронку с небывалого вида камушками.
— Мне ж, господин бергаур, и невдомек, что за диво такое. Неужто кто и впрямь на самоцветы нарвался, да прибрал до поры, до времени? — усыпляя бдительность, подзадоривал его Ефим, уводя все глубже и глубже в непроглядную тьму, прихватив для верности за рукав.
Когда же поворот выработки укрыл их от толпящихся на пятачке у клети каторжников, суетливо семенящий проводник внезапно развернулся, вскинув тусклый, нещадно коптящий фонарь, и грубо толкнул не ожидавшего подвоха учетчика раскрытой ладонью в середину груди. Тот, теряя устойчивость и утробно ухнув, со всего маха приложился сначала спиной, а затем и хрустнувшим затылком об острый выступ стены. А потемневший от гнева Ефим, вперившись в его налившиеся слезами от острой боли глаза леденящим душу взглядом и едва сдерживая рвущуюся наружу ярость, сдавлено прохрипел:
— С чего ж ты, собака поганая, такой ненасытный-то? Что ж тебе, упырь, все мало да мало? Почто у убогих последнюю кроху из глотки-то рвешь, а?
Помертвевший от ужаса бергаур, догадываясь, зачем колченогий заманил его заброшенную штольню, и лихорадочно ища пути спасения, ничего лучшего не придумал, как срывающимся от страха голосом пискнуть:
— Бунтовать вздумал?! Запорю! Своими руками три шкуры спущу!
В ответ Ефим лишь свирепо ощерился:
— Эхма, господин хороший, припоздал ты, однако. С меня-то не тебе чета мастера заплечных дел не три, а все тридцать три шкуры уже спустили, — и, приладив фонарь в нише стены, он презрительно плюнул прямиком на блестящий носок новенького сапога учетчика. — А вот тебя видать, как того горбатого, лишь могила исправит, — и, не давая недругу опомниться, он пружинисто скрутил корпус, разгоняя чугунное ядро кулака левой, свободной от тачки руки, которое через неуловимое глазом мгновенье с костяным треском раскрошило висок не успевшему даже охнуть бергауру.
Не позволяя бесчувственному телу завалиться на бок, Ефим подхватил его подмышки и, пятясь задом, отволок под дальнюю, давным-давно истлевшую крепь. Опустив не подающего признаков жизни учетчика у основания непонятно как до сих пор не завалившейся опоры, он отошел на десяток шагов и метким броском увесистого булыжника пополам перебил трухлявое бревно. Тут же сверху, погребая под собой сплошавшего корыстолюбца, обрушился многопудовый пласт породы.
Страница 41 из 99
