Антропофаг

Суетливо перекрестившись, Ефим подхватил фонарь и поспешил покинуть превратившуюся в склеп выработку. Добравшись до клети, рядом с которой еще продолжали толпиться спустившиеся в последней партии звенящие железом оков рудокопы, он, игнорируя горящий в глазах у Фрола с Федором вопрос, лишь вполголоса угрюмо буркнул:

— Кто-нибудь в штрек нос совал?

— Будто бы никто рядом не вертелся, — неопределенно пожал плечами безносый. — Спокойно все было. Обвал вон и тот народец мимо ушей пропустил.

— Вот и ладно, — с видимым облегчением смахнул со лба испарину Ефим и, закинув в тачку мотыгу, неспешно побрел в сторону забоя.

— А с этим аспидом-то что стряслось? Куда запропастился? А как вернется, чего делать-то будем? — беспокойно бросился за ним Федор.

Вздрогнув, словно ему в спину бросили камень, Ефим резво обернулся и, приложив палец к губам, жестко обрезал:

— Не голоси и забудь про все. Не вернется эта пиявка больше. Уразумел, аль еще повторить надобно?

Расстрига побледнел, споткнулся на ровном месте, чуть не кувырнувшись через собственную тачку, но сумел-таки устоять на ногах и, опустив глаза, молча мотнул головой, показывая, что более в пояснениях не нуждается. И трижды осенив себя крестным знамением, бросился догонять сильнее, чем обыкновенно припадающего на искалеченную ногу приятеля.

… Хватились пропавшего бергаура ближе к полудню, когда в забой спустился на удивление припозднившийся унтер-шихмейстер и первым делом потребовал к себе учетчика. Скорое дознание, проведенное тут же на месте, ясности не добавило. Все допрошенные каторжники лишь открещивались, да отнекивались, и как один талдычили: «Дык слыхом не слыхал, да видом не видал. Вроде как где-то рядом был. А кто ж его знает, куды опосля подевался? Он-то, вишь, птица вольная. К тачке, как мы грешные, не пристегнут. Куды захочет, туды и подастся»…

Толком ничего не добившийся от арестантов, бывалый распорядитель работ, уже не надеясь отыскать живым своего помощника, велел тщательнейшим образом обшарить все темные углы, и в первую голову пустующие выработки. Под страхом наказания кнутом, назначенная для розыска команда рыла носом землю и, в конце концов, перед самым вечерним колоколом, извещающим конец работ, откопала размозженное тело несчастного.

Долговязый как коломенская верста, худосочный унтер-шихмейстер, сложился пополам над залитыми успевшей побуреть кровью до неузнаваемости изуродованными останками. Долго водил над мертвецом длинным угреватым носом, будто к чему-то принюхиваясь, и на глазах мрачнея, нервно скреб в коротко остриженной, пегой от густой проседи бороде. Потом стянул лохматую ушанку, мелко перекрестился, и в сердцах сплюнув под ноги, с досадой подытожил:

— Эх, Порфирий, Порфирий, алчная твоя душонка. Сколь раз тебя предостерегал, а все даром. — Затем он окинул темным взглядом неловко переменяющихся поодаль, разом, словно по команде, обнаживших головы каторжников и, перекатывая в голосе угрожающе-громовые нотки, отчеканил:

— Зарубите себе на носу, выродки! Бергаур Порфирий Копытин пренебрегая опасностью, отлучился по малой нужде в заброшенный штрек, где его и попал под нечаянный обвал! Всем ясно!

— Так точно, ваше высокородие, — вразнобой ответил ему сиплый нестройный хор.

— Ты! — распорядитель ткнул пальцем в застывшего по его правую руку бергаура, возглавлявшего поиски товарища. — Грамоте разумеешь?

Удовлетворившись немым кивком, уже развернувшись, через плечо бросил:

— Теперь ты учетчик, — и с душераздирающим скрипом задвинул за собой входную решетку клети…

Всю смену с невиданным ранее остервенением рубивший породу Ефим, весь бесконечно тянущийся день с замиранием сердца вслушивался в шаги за спиной, ожидая, когда же за ним придут, и каждый раз обливался холодным потом, когда приходилось выворачивать наполненную тачку в кучу, высившуюся вблизи клети. Но, ни рыскавшая по всему руднику поисковая команда, ни начальство, поначалу выясняющее обстоятельства пропажи, а потом, после обнаружения тела и гибели бергаура Копытина, не обратили ни малейшего внимания на хромого каторжника.

Как обычно, в начале одиннадцатого вечера, он, в колонне таких же, еле волочащих от усталости ноги рудокопов, добрался до барака и без сил рухнул на свое место на нарах. Видя состояние приятеля, пытавшегося работой заглушить страх перед, как ему чудилось, неминуемой расплатой, и умудрившегося выполнить полторы нормы, Федор только махнул рукой на его попытку подняться за ужином и сам принес полагающуюся миску баланды с ноздреватой от непропёка краюхой черняшки