Антропофаг

— Дык это мы с нашим удовольствием, — задорно отозвался едва видный из-за стола коренастый горбун с невообразимо широкими плечами, в которые до середины затылка ушла маленькая, бугристая, как продолговатая картофелина, голова. — Топориком мы зараз, топориком мы обожаем-с.

Залихватски тяпнув стопку и осадив ее содержимое скользким соленым огурчиком, выуженным короткими волосатыми пальцами из глиняной миски, он сполз со скамьи и потешно переступая короткими кривыми ножками, неторопливо подошел к оцепеневшему Ефиму, судорожно отыскивающего и не находящего ни одного пути к спасению. Привставши на носках, — а ростом, не дотягивающий и до двух аршин горбун, был на целую голову ниже приземистого беглого, — с жадным любопытством заглянул в помертвевшие глаза жертвы. Затем, хищно оскалившись, неуловимым движением двинул Ефиму под ложечку каменным кулаком, а когда тот, задохнувшись, переломился в поясе, тут же закрутил ему руки за спину.

Не в силах разогнуться и шалея от боли в вывернутых руках, Ефим напрягся, пытаясь высвободиться из мертвой хватки, но, не тут то было. Впервые после проведенного под землей десятилетия он оказался слабее соперника. Казалось, что легче было пальцами порвать полупудовые кандалы, чем разомкнуть стальной захват горбатого чудовища. А тем временем главарь, с довольной усмешкой смакуя вино, которое он называл диковинным словом «шампаньское», остановил горбуна, уже, было, поволокшего Ефима за порог:

— А ну-кась, погодь, — привлекая его внимание, пристукнул Давленный кулаком по столу. — Припомнилось мне, при нем вещица одна занятная была. Глянь-ка, что там, у него на груди?

Горбатый, недолго думая, одной рукой продолжая гнуть обреченного к земле, второй рванул ворот его рубахи, обнажая грудь. Увесистое распятие, отлитое из пожалованной самим покойным генералом Багратионом полтины, впоследствии изувеченной осколком французского снаряда на Бородинском поле, вывалилось на всеобщее обозрение. И тут же вездесущий малец-прислужник, мелким бесом крутнувшийся мимо, молниеносным движением оборвал с шеи Ефима заветный талисман и с подобострастным поклоном поднес главарю. Тот же, злорадно оскалившись, глумливо попробовал потемневшее от времени серебро на зуб.

— Знатная штучка, — покачал он распятие на обрывке кожаного шнурка перед своими глазами. — Тонкая работа. Давненько подобного встречал. Пожалуй, себе на память оставлю, — и, прибрав добычу в нагрудный карман поддевки, жестко осведомился: — Карманы проверял? Али вздумал в одиночку найденным поживиться? От общества утаить? — он уколол очевидно струхнувшего горбуна тяжелым подозрительным взглядом и злобно рыкнул: — Ну-ка, малой, мухой прошустри.

А у согнутого в три погибели Ефима, одежду которого мастерски шерстил не по годам ушлый малец, запросто отыскивая немудреные потайные места, где хоронились остатки денег, потемнело в глазах. Как только лопнул, напоследок чувствительно куснувший шею шнурок распятия, он ощутил такую боль, словно у него изнутри с мясом вырвали душу. Не чуя ни боли в выкрученных руках, ни омертвевших ног под собой, Ефим в полубеспамятве даже не сообразил, что его, с дочиста вычищенными карманами, уже волочит на выход, возбудившийся в предвкушении близкой крови, горбун.

… Тем временем, расправившись со скопцами, новоиспеченный титулярный советник Сошальский затосковал, было, от академического однообразия университетских лекций, на которые у него, наконец, нашлось время, да в промежутках меж ними сочинения и рассылки по полицейским частям бесконечных циркуляров. Даже привычные ночные кошмары, где он с небывалой явственностью перевоплощался в отпетого каторжника, отчего-то перестали к нему приходить. Лишь раз во сне Петр застрелил изувера-помещика, до смерти затравившего собаками малолетнего мальчонку, сына своих крепостных. Однако на сей раз вместо привычного липкого ужаса от происходящего, он испытал что-то похожее на удовлетворение от свершившейся мести.

Но тут подоспело донесение от квартального надзирателя, в чьем ведении находилась большая часть поселений вдоль Лиговского канала, известного рассадника разбойничьей заразы. В бумаге с неприкрытой тревогой излагалась предположение о появление в столице лиходея, сумевшей подмять под себя всех городских головорезов. И по имеющимся у него сведениям, обосновался упомянутый злодей в одном из дрянных кабаков низшего разряда, коих вдоль канала имелось в достатке.

Засидевшийся без живого дела Петр Ильич с живостью ухватился за представившуюся возможность вновь кинуться в водоворот опасных приключений. Два дня без продыху он с горячностью доказывал скептически отнесшемуся к новости обер-полицмейстеру надобность незамедлительно заняться ее проверкой и, в конце концов, убедил.