Аркан Ангелион

Да, я вел не совсем обычную жизнь. Пусть целью моей было нечто невозможное, более странное, чем стремление Пигмалиона или изыскания магов. Но мечтам не следовало становиться явью, и висящая на стене карта снов должна была оставаться невостребованной, равно как и бессмысленные алхимические эксперименты. Быть может, раньше можно было что-то исправить, изменить… Мир казался простым и понятным, пока были живы родители. Я получил отличное образование, я знал, что будет завтра, а жизнь катилась вперед, как спущенное с горы колесо. Сейчас я понимаю, как это было неправильно — не иметь друзей, отказываться от контактов с людьми, отдаваться науке ради науки. До тех пор, пока от меня ждали правильных поступков, у меня был повод их совершать.

Все изменилось, когда их не стало. Оказалось, что мне не нужно работать — сумм на счетах хватало, чтобы жить на проценты. Оказалось, что незачем продолжать жить. Я был не нужен миру так же, как он не нужен был мне. Тогда все и стало меняться.

Жизнь затворника казалась отличной идеей.

Сперва приходилось подолгу гулять. Но с приходом зимы я окончательно закрылся в доме и в себе. Вам покажется странным, но не помню, что в последний раз ел или когда спал. Я остановил все часы, а окна завесил черным. Снегопады окончательно похоронили меня в рукотворной могиле.

Остались книги, сотни книг, осталась старая лаборатория, на которую у раньше никогда не хватало времени, единственное не завешенное окошко на запад и сны. Все время превратилось в настоящее. Свечей мне хватило бы на год, консервов — на два.

Оставалось только читать. Настоящие книги закончились слишком быстро, но страдавшему от информационного голода разуму удалось найти замену. Читать во сне.

Составлять карты снов я начал давно, с тех пор как заметил, что знакомые места тесно переплетены с другими, вымышленными. Это было забавой, но стало привычкой. География зазеркалья — улыбался я, нанося на грубую карту очередные пометки. Но территории, в которые удавалось заглянуть, были не пусты. Тут было много разрухи, верно, но на развалинах было на что посмотреть. Попадались и книги, схожие с настоящими, и иногда даже на знакомых языках. Раньше мне не приходилось пробовать прочесть их, но оказалось, что это возможно.

Тогда-то я окончательно запутался во снах и яви. Казалось, что комната была сном, где монотонно совершались бессмысленные действия — полумрак, свечи, глубина старого зеркала, шум неизвестных жидкостей на огне — а сны были все более реальны.

Поэтому я не удивился, когда зеркало стало дрожать, как дрожит вода под каплями дождя. Во снах всегда что-то необычно. К проделкам сна относились и тянувшиеся из серебра маленькие руки, и отдаленные голоса.

Реальности не существовало. Передо мной лежала первая страница Arcane Angelion.

Кролик, изображенный на гротескной иллюстрации, зашевелился. Его тело вытянулось, обросло костюмом, он картинно поклонился и надел шляпу. Звуки его голоса не были слышны, поэтому он стал дышать на бумагу с той стороны и писать.

«Ты… призрак обратного мира… почти стал настоящим… неправильно… ты нечист… не должен пройти… твой путь другой… отражения Города… исправь себя… если осмелишься… помни… иногда спасает кроличья нора»… Он развернулся и ушел в темноту иллюстрации. Всего лишь кролик. Но в тенях я заметил еще кое-что. Девочку в синем, умершую, но живую, ждущую, когда ее позовут назад. Ей не было места в городе моих снов, и, не раздумывая о реальности происходящего, я шагнул в книгу.

Мир Arcane Angelion оказался почти знакомым. Я очнулся в развалинах собственного дома, среди странно пахнущих трав, прорастающих из глиняных стен. Над головой светилась расколовшаяся пополам луна, а в полях вокруг звенели кузнечики. Самое светлое место из знакомых снов.

Спиной ко мне сидела виновница путешествия, замеченная в складках книги нежданная гостья. Я привык к тому, что обитатели снов не должны меня замечать, но в ней было нечто иное. Чуждое. Она заблудилась? Или умерла? Короткие волосы, странная одежда, немного неправильные пропорции тела. А потом я попытался дотронуться до нее.

Мои руки были сгустками тумана, бесформенными, бессильными. На мгновение острый ужас пронзил грудь — но это же сон?

— Ты ненавидишь себя.

— сказала незнакомка.

— Поэтому не можешь даже оформиться. Странно, как тебе удалось попасть сюда.

— Я не умел жить правильно. Быть может, сумею правильно спать?

— Вы, люди, слишком непостоянны, чтобы жить во сне. Слабы, растеряны. Но иногда можете вспыхнуть с невообразимой силой. Невозможно сказать что-то наверняка.

— Ну да, это же сон.

— Более того. В собственном сне ты всемогущ, но все, о чем ты думаешь, чего боишься, всемогуще, как часть тебя. Чаще всего люди сами губят себя в собственных снах, сдаваясь собственным страхам. Особенно, если им незачем продолжать жить.

Она повернулась ко мне, посмотрела огромными разноцветными глазами, обманчиво слабая, но явно гораздо более уместная здесь, под расколотой луной.

— Почему я оказалась здесь? Ты должен знать, что я делаю в твоем сне!