… А была жизнь как жизнь. Институт окончил, диплом получил, на работу хорошую устроился. Потом вот Алёну встретил, свадьбу сыграли, хорошо так было, правда, как в сказке.
9 мин, 11 сек 18982
Годика через полтора дочка родилась, Машенька. А когда Маше пять исполнилось, Алёна отправилась одноклассницу проведать. Где-то под Алуштой та обосновалась, после университета с мужем уехали на юга. Всё звала она Алёну мою в гости…
Алёна не доехала. Автобус упал в семидесятиметровую расщелину и из пятидесяти пассажиров выжило только четверо. Моей жены не было в их числе. Жить не хотелось, на стену лез, пил… Но выкарабкался, ради Машки выкарабкался. Тяжко было без Алёны, как кусок оторвали и кровью истекать оставили. Всё надеялся, даже после опознания, после похорон, что ошибка это была, что другую похоронили. Что вот сейчас позвонят из больницы, скажут, что гражданка такая-то пришла в себя, мужа с дочкой зовёт… Дурак.
Многое пришлось учиться делать, взяться за стирку, глажку, уборку. Готовить научился. Работу поменял, на карьеру плюнул. Машка без мамы осталась, не мог я по-другому. Ну в общем пошло-поехало наше с Машкой житьё, приспособились, втянулись, хорошо даже зажили. Накатывало только временами… Стоишь, бывало, на кухне над сгоревшим рагу и ждёшь, что сейчас раздастся голос Аленкин, — «Куда же ты, балбес, смотришь? Огонь поменьше сделай, масла капни…», — и ласковые родные руки отберут треклятую сковороду. И комок в горле такой, что хоть в петлю. Дочка, родная, эти моменты очень хорошо ощущала. Бросала игрушки сразу, приходила ко мне и молча обнимала, гладила маленькими ручками.
А потом, когда Машеньке исполнилось девять, ей поставили диагноз «агрессивная остеосаркома» и жизни дали при самом благоприятном раскладе от силы год. Да, болезнь нетипично долго не давала о себе знать, и когда мы обратились к врачу, то было уже поздно. Метастазы нашли в лёгких и мозге. Я уже пережил потерю жены. А если умрёт Маша, то и мне жить будет незачем. Я извёл лечащего врача — тогда Машу уже положили в отделение онкологии — я писал жалобы в министерство здравоохранения, в прокуратуру и Президенту. Я уже был готов продать машину и квартиру, денег как раз хватило бы на некое экспериментальное лечение в Израиле…
В один из дней, когда я навещал Машу в больнице, меня пригласил в свой кабинет заведующий отделением. Он усадил меня в кресло, налил коньяк в пузатый коротконогий бокал и сунул его мне в руку. Сам заведующий уселся напротив и, пристально глядя мне в глаза, сказал: «Девочка уходит, ей остались считанные недели. Всё, что нужно для облегчения состояния, мы ей способны дать в нашем отделении. Лечение, на которое вы уже готовы подписаться, ничего не изменит — не способно никакое лечение что-либо изменить, поймите — но наполнит последние дни вашего ребёнка болью и мучениями. Выбор за вами: либо боль и потом смерть, либо вы спокойно проведёте это время вместе и сможете попрощаться».
Я вышел из этого кабинета лишённым всякой надежды. Спустился в Машину палату, но она спала под капельницей после очередного приступа мучительной боли.
На следующее утро я отправился в церковь рядом с домом. Родители крестили меня в детстве, но я не был верующим, церковь не посещал, и не имел никакого представления об обычаях и ритуалах. Когда я вошёл под эти высоченные своды, то ощутил, что все мои заботы и страхи остались снаружи, что всё будет хорошо. Несколько минут я благоговейно шатался по церкви, вглядывался в потемневшие от времени лики святых. Взгляд мой задержался на одной из икон. На доске был изображён старец с седыми бородой и волосами, в одной руке у него была длинная ложечка с крестиком сверху, другая же поддерживала донышко небольшого сундучка с перегородкой посередине. «Это святой Диомид, — раздался за спиной шелестящий шепоток.»
— Великомученик. Он по занятию был врачом, но лечил не только лекарствами, но и Словом Божьим…«. Я обернулся и увидел старушку, сухонькую и бесцветную, в сером халатике, сером платочке на серых волосах и морщинистым лицом со скорбно поджатым ротиком. Широко открытые глаза старушки были тёмными и немного безумными. Хотя я легко мог спутать безумие с огнём истинной веры. Я кивнул, и старушка продолжила:» Ежели заболел кто у тебя, то молись Диомиду, свечку поставь за здравие. Свечечка за двести, записку с именем священнику — пятьсот…«. И после этих слов будто пелена спала с моих глаз и разума. Я огляделся вокруг, уже не ощущая ничего похожего на трепет и благоговение. Я находился в очень старом здании с высокими и давящими сводами, окружённый кучей потемневших от времени и потрескавшихся досок с лицами людей, которых, может, и не было вовсе. В совершенном смятении и будто после холодного душа я развернулся и почти выбежал наружу…»
Алёна не доехала. Автобус упал в семидесятиметровую расщелину и из пятидесяти пассажиров выжило только четверо. Моей жены не было в их числе. Жить не хотелось, на стену лез, пил… Но выкарабкался, ради Машки выкарабкался. Тяжко было без Алёны, как кусок оторвали и кровью истекать оставили. Всё надеялся, даже после опознания, после похорон, что ошибка это была, что другую похоронили. Что вот сейчас позвонят из больницы, скажут, что гражданка такая-то пришла в себя, мужа с дочкой зовёт… Дурак.
Многое пришлось учиться делать, взяться за стирку, глажку, уборку. Готовить научился. Работу поменял, на карьеру плюнул. Машка без мамы осталась, не мог я по-другому. Ну в общем пошло-поехало наше с Машкой житьё, приспособились, втянулись, хорошо даже зажили. Накатывало только временами… Стоишь, бывало, на кухне над сгоревшим рагу и ждёшь, что сейчас раздастся голос Аленкин, — «Куда же ты, балбес, смотришь? Огонь поменьше сделай, масла капни…», — и ласковые родные руки отберут треклятую сковороду. И комок в горле такой, что хоть в петлю. Дочка, родная, эти моменты очень хорошо ощущала. Бросала игрушки сразу, приходила ко мне и молча обнимала, гладила маленькими ручками.
А потом, когда Машеньке исполнилось девять, ей поставили диагноз «агрессивная остеосаркома» и жизни дали при самом благоприятном раскладе от силы год. Да, болезнь нетипично долго не давала о себе знать, и когда мы обратились к врачу, то было уже поздно. Метастазы нашли в лёгких и мозге. Я уже пережил потерю жены. А если умрёт Маша, то и мне жить будет незачем. Я извёл лечащего врача — тогда Машу уже положили в отделение онкологии — я писал жалобы в министерство здравоохранения, в прокуратуру и Президенту. Я уже был готов продать машину и квартиру, денег как раз хватило бы на некое экспериментальное лечение в Израиле…
В один из дней, когда я навещал Машу в больнице, меня пригласил в свой кабинет заведующий отделением. Он усадил меня в кресло, налил коньяк в пузатый коротконогий бокал и сунул его мне в руку. Сам заведующий уселся напротив и, пристально глядя мне в глаза, сказал: «Девочка уходит, ей остались считанные недели. Всё, что нужно для облегчения состояния, мы ей способны дать в нашем отделении. Лечение, на которое вы уже готовы подписаться, ничего не изменит — не способно никакое лечение что-либо изменить, поймите — но наполнит последние дни вашего ребёнка болью и мучениями. Выбор за вами: либо боль и потом смерть, либо вы спокойно проведёте это время вместе и сможете попрощаться».
Я вышел из этого кабинета лишённым всякой надежды. Спустился в Машину палату, но она спала под капельницей после очередного приступа мучительной боли.
На следующее утро я отправился в церковь рядом с домом. Родители крестили меня в детстве, но я не был верующим, церковь не посещал, и не имел никакого представления об обычаях и ритуалах. Когда я вошёл под эти высоченные своды, то ощутил, что все мои заботы и страхи остались снаружи, что всё будет хорошо. Несколько минут я благоговейно шатался по церкви, вглядывался в потемневшие от времени лики святых. Взгляд мой задержался на одной из икон. На доске был изображён старец с седыми бородой и волосами, в одной руке у него была длинная ложечка с крестиком сверху, другая же поддерживала донышко небольшого сундучка с перегородкой посередине. «Это святой Диомид, — раздался за спиной шелестящий шепоток.»
— Великомученик. Он по занятию был врачом, но лечил не только лекарствами, но и Словом Божьим…«. Я обернулся и увидел старушку, сухонькую и бесцветную, в сером халатике, сером платочке на серых волосах и морщинистым лицом со скорбно поджатым ротиком. Широко открытые глаза старушки были тёмными и немного безумными. Хотя я легко мог спутать безумие с огнём истинной веры. Я кивнул, и старушка продолжила:» Ежели заболел кто у тебя, то молись Диомиду, свечку поставь за здравие. Свечечка за двести, записку с именем священнику — пятьсот…«. И после этих слов будто пелена спала с моих глаз и разума. Я огляделся вокруг, уже не ощущая ничего похожего на трепет и благоговение. Я находился в очень старом здании с высокими и давящими сводами, окружённый кучей потемневших от времени и потрескавшихся досок с лицами людей, которых, может, и не было вовсе. В совершенном смятении и будто после холодного душа я развернулся и почти выбежал наружу…»
Страница 1 из 3
