Бaбочка

Заходим — а там посредине комнаты гроб. Громадный и черный. Напрасно я надеялась. Розу уговаривали и мама, и прабабушка (папа и бабушка были еще на работе), ее упрашивали, что-то там обещали. Роза была непреклонна:

— Я пойду домой. Если она (Розка презрительно указывала на меня подбородком) не хочет, пусть остается. Я пойду одна.

— Я с Розой! — орала я.

— Пойду и все!

Мои сдались. Нагрузили нас всякой едой. Взяли обещание, что мы будем звонить, хоть и жила Роза рядом, через два дома от нас. А я все представляла, как мы зайдем в комнату с гробом. Пыталась взять себя в руки и унять противную дрожь. Роза как будто прочитала мои мысли.

— Мама еще в морге. Ее только завтра в столовую привезут, там панихида будет. Домой завозить не будут.

Уф! Я надеялась, что на моем лице не отразилось невероятное облегчение. Впрочем, успокоилась я ненадолго. Мы пришли к Розе и я поняла, что не знаю, о чем буду говорить, что делать. А ночь впереди была длинная.

Зашли на кухню.

— Есть будешь?

— Не-а, — перешли в комнату.

— Надо зажечь свечи — так положено, — Роза вытащила откуда-то позолоченный канделябр со слегка оплывшими свечами, зажгла их.

Я, устроившись в кресле, разглядывала комнату. Помнится, один из ребят, побывав у Розы в гостях, потом говорил: «Я там чуть не задохнулся!». Сейчас я его понимала. Маленькое помещение было заставлено и завешено так, что не оставалось ни миллиметра свободной стены. Тяжелые бархатные шторы темно-вишневого цвета были наглухо задернуты. Черная стенка занимала почти треть помещения. И везде: на стенах, на полу, даже на диване и креслах — ковры. На столе скатерть тоже какая-то бархатная. Все коричнево-вишневое, ворсистое, округлое. Я поняла, что мне это напоминало: рисунок внутренней части желудка из какого-то анатомического атласа. Такие же мягкие изгибы, ворсинки. Я представила, как стенки этого желудка сжимаются, чтобы перетереть меня в порошок. Стало трудно дышать.

Все это время Роза шаталась по комнате, бессмысленно переставляя вещи. Наконец, залезла за кресло и извлекла пачку сигарет.

— Давай курить. Пусть она теперь побесится!

Розка кивнула в сторону фотографии матери. Большой снимок на шкафчике был перетянут черной лентой. Надо было что-то говорить.

— Да ладно, Розка. Она тебя любила, очень-очень.

— Хы, любила, много ты знаешь!

Несколько лет назад наш сосед погиб в авиакатастрофе. Моя семья с ним очень дружила, часто бывали друг у друга в гостях. И я однажды, заигравшись, разбила у соседа фарфоровый кубок — награду за какое-то соревнование. Никто этого не видел, и я осторожненько сложила осколки на полку и замаскировала прочими наградами. А потом начала испытывать муки совести. Когда сосед разбился, я рассказала все прабабушке. И спросила:

— Слушай, а он теперь, наверное, знает, кто кубок грохнул? И злится на меня?

— Ну что ты! — ответила прабабушка.

— Когда человек уходит «туда» не остается ни обид, ни злобы, а только любовь и сочувствие.

Вот эту прабабушкину фразу я и выдала Розке. Но добилась вовсе не того эффекта, что ожидала.

— Любила, да?

— Роза опять начала говорить высоким, визгливым голосом.

— Папка говорил, она никого не любила. Она только тряпки свои любила. Она все для меня жалела. Себе четыре платья сшила, мне — одно. Она отрезы купила. Для меня думаешь? Не-а!

Розка металась по комнате. Пинала мебель. Со всей силы саданула по шкафу. Дверца, скрипнув, открылась. И оттуда, из темных недр, плавно вылетела ночная черная бабочка, громадная, величиной в мою ладонь. Она перепорхнула комнату, пламя свечей заметалось, по стенам закружились тени. Я вжалась в кресло и старалась не смотреть на портрет Зинаиды Ивановны. В таком прыгающем свете казалось, что она гримасничает.

Роза не останавливалась.

— Из-за нее папка сбежал! Я у нее стащила деньги на джинсы, и она меня избила!

Бабочка бессмысленно носилась по комнате, иногда она начинала порхать прямо над головой Розы. Та ее как будто не замечала. Она кинулась к открытому шкафу, начала вытаскивать какие-то шмотки, кидать во все стороны:

— Вот так, пусть теперь у меня отнимет! Пусть отнимет!

Бабочка зависла над Розой. Казалось, еще минута и она закроет своими крыльями ее голову.

— Прекрати-и-и! — я орала, обращаясь неизвестно к кому, то ли к Розе, то ли к бабочке.

А Роза замолчала. Она остановилась и несколько секунд смотрела на шкаф. Потом резко повернулась ко мне.

— Она ведь и тебя ненавидела, — теперь Роза не орала. Она говорила шелестящим шепотом. Огоньки свечей плясали в ее расширенных зрачках.

— Она про тебя говорила: «Фу-ты-ну-ты, отличница хренова». И всю твою семью ненавидела.

И тут прямо откуда-то снизу выпорхнула бабочка.