Бандитская солянка

— Какое там. Я спрашивал его, согласен ли он на эвтаназию… — Хирург механически отряхивает изгвазданные в мокром грязном песке башмаки. — Я наложил последний шов, а через десять минут он отдал богу душу. Такой молоденький мальчик. Наверное, как наш Форэль. Я прихожу, а он лежит… ниже пояса — одно мясо.

— Где это его так? — В круглых глазах Шерки читается сочувствие.

— Груз тянули с баржи, с портового поста побежал помочь. Там его брат работал. — Ло неловко натягивает ботинки на мокрые ноги. — Дурак, а жалко. Кровищи — как моржа зарезали. Ясно было, что не жилец, но как ты, тысяча дохлых акул, это человеку скажешь, который лежит и тебя за рукав держит, а?

Шерки, закрыв глаза, упирается мокрым затылком в обшивку, как взаправдашний тюлень.

— Знаешь, что я тут подумал, капитан? Дозорные ведь такие же, как и мы. Тоже с морем сражаются. Просто думают по-другому. Может, если бы нашего Яна выручил дозорный офицер, он бы сейчас щеголял в белой форме с голубой нашивкой и каждый день получал трёхразовое питание.

— «Если бы»…

Ло, хмыкнув, прижимается щекой к металлической трубе лестницы и смотрит на мерцающие огни порта.

— Просто дозорные в чём-то правее нас. И носят форму, а не отрепья. Пираты возят контрабанду, дозорные ловят пиратов, а корабельный хирург лечит дозорных и пиратов. Вот и вся разница, Шерки.

Картофельная душа

— Кто там что вякает про картошку, от которой тошнит уже?!

Полный неизбывной боли вой многострадального кока Арнетта заставляет заполошно взлететь чайку, мирно пристроившуюся на прибрежной скале.

Румяный от сытости Пингвин, облизывая пальцы, улыбается самой чарующей улыбкой — так, чтобы было видно: это не он.

— Право, — аккуратный востроносый Ян Форэль подозрительно косит глаза, — никто ничего не имеет против печёной картошки.

— А её обязательно надо было попятить с огорода? — хитро щурится Шатти. — Ну, тогда, месяц назад… Или это не запрещено пиратской конвекцией?

— Конвенцией, Шатти, — поправляет Пингвин.

— Один хрен фигня полная! Больно ты тут умный нашёлся!

Закопчённый и потный, голый по пояс веснушчатый кок, с угрожающим видом ворошащий угли разведённого на песке костра, излучает доверия не больше, чем корень серого коралла.

— Дожирать надо лишки, — бурчит он, — а завтра уже поедим нормально.

— Ага, когда Марлин выспится, перезарядит за ночь гипердрайвы и дотащит эту дуру до доков, пока мы сторожим её с берега, — хмыкает курчавый Сайда. — А то с чего бы мы остановились в десяти милях от порта? Да и Марлин этот, механик…

— С того, — назидательно отзывается взлохмаченный Ло, закатывая рукава мятой клетчатой рубахи, — что тут капитан я, а не ты. С Марлином мы работаем три года, и он ни разу не заставлял меня усомниться в своей верности. Что лучше: потонуть в трёх футах от пирса или переночевать на берегу, а потом на свежую голову добраться?

— Я вообще до сих пор не вижу особых причин тебе доверять, — ворчит Сайда. — Во-первых, ты младше меня на четыре года, во-вторых, от тебя несёт спиртом.

— Медицинским.

— Тем более нет причин доверять.

— В-третьих, мы знакомы только две недели.

— Действительно, тем более…

— Сайда! — Шатти грозно тыкает в его сторону подобранной щепкой. — А кто помог тебе сбежать с острова, когда ты крупно влип? Кто сделал тебя матросом?

— Доктор-недоучка. — Сайда лучиной выкатывает из дотлевающих углей картошку.

— Вот поэтому мы и нормальная команда, — хмыкает Ло. — У нас равны все. Пятнадцать маргиналов.

Несколько разнокалиберных мужчин минуту или две сосредоточенно борются за оставшиеся картофелины; костёр почти догорел, отхлынувшее море вновь и вновь безуспешно пытается накатить на мокрый размытый песок, субмарина, на которой осталась ночевать оставшаяся часть команды, чернеется и горбится среди воды, а горизонт начинает вяло-сиренево просвечивать далёкой полосой: скоро настанет рассвет.

— Три часа. — Капитан, растянувшись животом на песке и задрав босые ноги, смачно откусывает от честно отвоёванной картофелины и морщится: горячо! — Солнце выкатится — начнём сборы.

— Ты уверен, что в этом порту нас ждут? — на всякий случай уточняет Шатти.

— Нам телеграфировали на Охатэ. Заберём партию на Гаккэнскую косу. Купим еды…

Белобрысый неповоротливый Блю — тихоня-работяга и молчун по обыкновению своему — кривится.

— Опять картошку, капусту и сухое мясо?

— Картошка — это самый лучший вариант после кислой капусты, — назидательно замечает Арнетт, перевязывая на бритой голове разболтавшийся платок.

— Верно! — Шатти, доселе отдававший внимание скудной еде, торжественно воздевает палец. — Для моряка это пища богов. И хлеба не надо.

— А я б не отказался от свежего белого хлебушка, — вздыхает Ян Форэль: он уже умылся в набегающих на косу отлива солёных водах и привычно расчёсывает длинные рыжие волосы, в отсветах пламени горящие живым огнём. — Как с Окубаны уехал, так ни разу не поел такой вкусной выпечки…