Фандом: One Piece. Сборник драбблов. Некоторые дни из пиратской жизни.
54 мин, 9 сек 17995
— К несчастью, в вопросах оплаты я несколько старомоден, — пожимает плечами корабельный врач, напуская фальшиво неприступное выражение — впрочем, сохранять серьёзность не выходит: губы дрожат, хочется прыснуть смехом в ответ на прямоту мастера с нейтральной территории, — и ещё не настолько отчаялся, чтоб расплачиваться собой.
— Тогда когда мы починим, с меня выпивка и закуска за неуместные шутки. — Майкл протягивает ладонь, и Ло примирительно жмёт жёсткие тёплые пальцы. — Идёт?
— Ладно. Мир.
— Ещё раз примахнёте — скину ещё одну шестую, не разоримся. Сейчас самый сезон.
— Ма-а-айкл, — нетрезво и моляще тянет Ло, без сил уткнувшись носом в стащенную с головы шапку, — под… пж… будешь ждать нас на Ит-се-Морбёк?
— Я буду молиться за вас доброму Сандорию Моряцкому, чтобы он послал вам мирного моря и много еды, — задумчиво говорит Майкл, оперевшись голыми локтями на стойку, навалясь на край стола грудью и запуская пальцы в жёсткие тёмные волосы.
— Обычное же де-е-ело, — язык у хирурга немного заплетается — похоже, малость перебрал, не надо было мешать вермут и ром. — Мы морские ре… рейдеры, пираты и так далее… Мы ходим в море как домой… Почему за нас кто-то волнуется?
— Ничего ты не понимаешь, Трафальгар Ло! — морщится ям'рийка.
— Так чего… волнуетесь-то?
— Приходится. Представь себе, чёртов врач, что приходится. — Хоммербергенский механик хмуро смотрит на недопитую пинту — Ло почему-то только сейчас замечает, что она не старше его самого, что на носу и щеках у неё крошками рассыпаны веснушки, а её глаза — синие и чуть зеленоватые, как просвеченная вечерним солнцем морская вода. — Потому что вы, мужики, не волнуетесь совсем.
Солёное небо над головой
Ждёт тебя гавань,
Гавань вечно с тобой.
— Капитан! А разве вы не боитесь?
— Тоже мне, проблема. Будто мы впервые попадаем в подводный шторм. Прорвёмся.
— Но нас может затянуть на подводный хребет. Мы и так уже всё сделали…
— И раньше выворачивались. Расслабь жилы, сыч.
— Капитан! — трещаще орёт приводной динамик двигательной рубки. — Нас же затянет и перемолет в хламину! Пожалейте Томму!
— Отставить панику! — Голос срывается в хриплый командный окрик. — Марлин, ручной! Положусь на тебя! Нашей красавице надо дотянуть до Стоунволла! Обара, Сайда — на вас основной двигатель, не облажайтесь! Остальные… мать вашу, держитесь!
Котлин суеверно крестится, одними губами шепчет:
— Труба, парни.
— Молчи, святоша! — У неунывающего Пингвина щёки совсем белые — схлынул весь румянец. — Заткнись!
Сейчас Томме жаль, что у неё нет рук: как хочется обнять этих глупых безрассудных неприкаянных детей, вообразивших, что море их послушается! Томме грустно, что расшатанный после рейдов организм предательски хрипит и ноет, когда зоркий Мурен, сощуря блестящие, светлячкового цвета глаза — один чуть-чуть косит наружу — выглядывает на горизонте полосу земли.
— Доктор капитан! Сохама по правому борту!
Идиоты, дурачьё вы недоделанное. Разве можно так выжимать до предела возможностей? Почему люди так рвут жилы, что начинают харкать кровью? Человек же не машина, его не починишь так быстро. Зачем вообще гоняться от кого-то или за кем-то? Почему на земле настолько несчастен род человеческий?
Томма уже ведь не так молода для подводной лодки. Ей не десять и не двадцать — может, тридцать, как некоторым из этих вечно голодных злых мальчишек, — а она помнит Старую эру, она бывала во внешних водах, она спускалась так глубоко, что швы хрипели, её уже закладывали в кредит, когда прежний хозяин проигрался — жаль, умный был парень, хоть и надеялся на многое. Сколько ему было-то — сорок или сорок два?
Странное дело, непонятное: люди живут дольше иных механизмов, а будто и вовсе не умнеют. Двадцать лет? Сорок? Плевать! «На абордаж, сукины дети!»
Почему они такие — азартные, горячие, кровь с зубами сплюнул — и снова драться, к чёрту поломанные рёбра и разбитый лоб? Откуда силы берутся-то? Словно родились на свет лишь затем, чтоб попрать все законы! В любом механизме — известное дело — от одного винтика всё прахом, а у этих…
Что за черти!
А ещё — ещё Томма рада, что нужна таким людям. Они весёлые, рукастые, умелые и невыносимо острые на язык. Они живые и горячие, и у них тёплые руки.
Марлин Грач, прикусив язык и сощурив влажные чёрные глаза, сосредоточенно смазывает двигатель — на жилистой шее болтается квартонский крестик, знак принадлежности к покровительству четырежды четырёх богов. Белый медведь поскуливает, тычась чёрным носом в толстое мутное стекло иллюминатора и обиженно лапает обшивку — ни рыб, ни бледных подводных светляков, до ужина два часа, вот скука смертная. Рыжий Шатти, бывший рыбак, фыркает и показывает кому-то язык. Худой кок, голый по пояс, перевязывает передник за спиной и шмыгает носом, щурясь на золотистую картошку. Капитан улыбается…
Почему, зачем, где люди находят в себе силы улыбаться, когда душа выжжена дотла, а в глазах плещется горькая, ветром и солью промытая застарелая печаль?
— Тогда когда мы починим, с меня выпивка и закуска за неуместные шутки. — Майкл протягивает ладонь, и Ло примирительно жмёт жёсткие тёплые пальцы. — Идёт?
— Ладно. Мир.
— Ещё раз примахнёте — скину ещё одну шестую, не разоримся. Сейчас самый сезон.
— Ма-а-айкл, — нетрезво и моляще тянет Ло, без сил уткнувшись носом в стащенную с головы шапку, — под… пж… будешь ждать нас на Ит-се-Морбёк?
— Я буду молиться за вас доброму Сандорию Моряцкому, чтобы он послал вам мирного моря и много еды, — задумчиво говорит Майкл, оперевшись голыми локтями на стойку, навалясь на край стола грудью и запуская пальцы в жёсткие тёмные волосы.
— Обычное же де-е-ело, — язык у хирурга немного заплетается — похоже, малость перебрал, не надо было мешать вермут и ром. — Мы морские ре… рейдеры, пираты и так далее… Мы ходим в море как домой… Почему за нас кто-то волнуется?
— Ничего ты не понимаешь, Трафальгар Ло! — морщится ям'рийка.
— Так чего… волнуетесь-то?
— Приходится. Представь себе, чёртов врач, что приходится. — Хоммербергенский механик хмуро смотрит на недопитую пинту — Ло почему-то только сейчас замечает, что она не старше его самого, что на носу и щеках у неё крошками рассыпаны веснушки, а её глаза — синие и чуть зеленоватые, как просвеченная вечерним солнцем морская вода. — Потому что вы, мужики, не волнуетесь совсем.
Пламя
Субмарина-а-а-а…Солёное небо над головой
Ждёт тебя гавань,
Гавань вечно с тобой.
— Капитан! А разве вы не боитесь?
— Тоже мне, проблема. Будто мы впервые попадаем в подводный шторм. Прорвёмся.
— Но нас может затянуть на подводный хребет. Мы и так уже всё сделали…
— И раньше выворачивались. Расслабь жилы, сыч.
— Капитан! — трещаще орёт приводной динамик двигательной рубки. — Нас же затянет и перемолет в хламину! Пожалейте Томму!
— Отставить панику! — Голос срывается в хриплый командный окрик. — Марлин, ручной! Положусь на тебя! Нашей красавице надо дотянуть до Стоунволла! Обара, Сайда — на вас основной двигатель, не облажайтесь! Остальные… мать вашу, держитесь!
Котлин суеверно крестится, одними губами шепчет:
— Труба, парни.
— Молчи, святоша! — У неунывающего Пингвина щёки совсем белые — схлынул весь румянец. — Заткнись!
Сейчас Томме жаль, что у неё нет рук: как хочется обнять этих глупых безрассудных неприкаянных детей, вообразивших, что море их послушается! Томме грустно, что расшатанный после рейдов организм предательски хрипит и ноет, когда зоркий Мурен, сощуря блестящие, светлячкового цвета глаза — один чуть-чуть косит наружу — выглядывает на горизонте полосу земли.
— Доктор капитан! Сохама по правому борту!
Идиоты, дурачьё вы недоделанное. Разве можно так выжимать до предела возможностей? Почему люди так рвут жилы, что начинают харкать кровью? Человек же не машина, его не починишь так быстро. Зачем вообще гоняться от кого-то или за кем-то? Почему на земле настолько несчастен род человеческий?
Томма уже ведь не так молода для подводной лодки. Ей не десять и не двадцать — может, тридцать, как некоторым из этих вечно голодных злых мальчишек, — а она помнит Старую эру, она бывала во внешних водах, она спускалась так глубоко, что швы хрипели, её уже закладывали в кредит, когда прежний хозяин проигрался — жаль, умный был парень, хоть и надеялся на многое. Сколько ему было-то — сорок или сорок два?
Странное дело, непонятное: люди живут дольше иных механизмов, а будто и вовсе не умнеют. Двадцать лет? Сорок? Плевать! «На абордаж, сукины дети!»
Почему они такие — азартные, горячие, кровь с зубами сплюнул — и снова драться, к чёрту поломанные рёбра и разбитый лоб? Откуда силы берутся-то? Словно родились на свет лишь затем, чтоб попрать все законы! В любом механизме — известное дело — от одного винтика всё прахом, а у этих…
Что за черти!
А ещё — ещё Томма рада, что нужна таким людям. Они весёлые, рукастые, умелые и невыносимо острые на язык. Они живые и горячие, и у них тёплые руки.
Марлин Грач, прикусив язык и сощурив влажные чёрные глаза, сосредоточенно смазывает двигатель — на жилистой шее болтается квартонский крестик, знак принадлежности к покровительству четырежды четырёх богов. Белый медведь поскуливает, тычась чёрным носом в толстое мутное стекло иллюминатора и обиженно лапает обшивку — ни рыб, ни бледных подводных светляков, до ужина два часа, вот скука смертная. Рыжий Шатти, бывший рыбак, фыркает и показывает кому-то язык. Худой кок, голый по пояс, перевязывает передник за спиной и шмыгает носом, щурясь на золотистую картошку. Капитан улыбается…
Почему, зачем, где люди находят в себе силы улыбаться, когда душа выжжена дотла, а в глазах плещется горькая, ветром и солью промытая застарелая печаль?
Страница 7 из 16
