Баунти

Птаха вспомнила его искаженное мукой лицо, такое бледное в багровом ореоле спекшейся крови, и налила еще коньяка. Ей не хотелось помнить тот укор, который прочла в остекленевших глазах отца, ей вообще не хотелось помнить. Жить настоящим — только так. В прекрасном доме, в чудесном месте. И никогда не оборачиваться назад. Тогда все будет хорошо.

Коньяк неожиданно стал очень вкусным. Он дарил тепло и подстегивал мысли. Птаха не просто так изменила жизнь, не просто так старалась запереть все двери в прошлое. Скоро в этом доме она будет уже не одна. Ей будет кого любить, о ком заботиться. Благо, несчастных судеб в избытке распихано по детским домам.

Трель домофона отвлекла от размышлений. Поднявшись, чтобы дойти до монитора, Птаха поняла, что основательно набралась. В голове зашумело, ноги казались чем-то отдельным и жутко слабым, а глаза отказывались хоть как-то фокусироваться на реальности. Кое-как собрав себя в кучу, Птаха прошлепала в холл. По пути взглянула в большое зеркало.

— Птаха, как она есть, — хихикнула она, придвигаясь к отражению самым носом.

— Чучелко.

Провела пальцами по темным кругам под глазами, еще больше взъерошила короткие каштановые волосы и удовлетворенно хмыкнула. Она давно решила, что будет любить себя такой, какая есть. И держала обещание. Как ни странно, перестав пытаться уложить жесткие пряди в осмысленную прическу, сгладить острые черты лица, придать больше цвета бледно-голубым глазам, перестав подкрашивать и приукрашивать все то, чем была недовольна, она действительно стала себе нравится. И не только себе.

Звонивший в домофон оказался настойчив. Как ни тянула время Птаха, рассчитывая, что он назвонится и уйдет, назойливая трель не смолкала. Пришлось отвечать.

Небольшой экран вспыхнул черно-белым, показывая неугомонного посетителя. Птаха с трудом рассмотрела в шевелении темных пятен лицо, оно оказалось неожиданно большим, почти на весь экран. Это был мужчина — вот и все, что она смогла разобрать. Из-за низко-надвинутой шапки, поднятого воротника куртки и плохого качества изображения все остальное осталось тайной.

— Кто там? — подражая мультяшной птичке, спросила Птаха.

— Здравствуйте, — динамик немного похрипывал, но голос все равно был приятным, — я ваш сосед Антон Орлов. У вас все в порядке? Просто, я случайно увидел, как вы… э-э-э… пытаетесь открыть дверь, и… — Не, не, не! У меня все хорошо, Антон Орлов! Не стоило беспокоиться.

— Точно? — голос гостя прозвучал неуверенно и немного смущенно.

Птаха подумала, что он, должно быть, чувствует себя очень глупо, стоя на морозе и разговаривая с запертой калиткой. Но спасать не торопилась. Даже наоборот.

— Точно, — подтвердила она и как можно суше поинтересовалась:

— Что-нибудь еще?

— Ничего. Всего хорошего.

Как Птаха и ожидала, сосед разозлился. Уходил быстро и нервно, поскальзываясь на утрамбованном снегу дороги. И, наверняка, про себя крыл матом ее, а не наледь.

Хорошее настроение вернулось к Птахе, и она даже вознамерилась продолжить наряжать елку. Но расколотила пару шариков и поняла, что стоит идти спать. Напоследок взглянула в окно — за стеклом молчаливо лежал снег. Абсолютно ровный и чистый.

— Так-то лучше, — пробормотала Птаха.

Словно в ответ, где-то далеко на улице разразилась захлебывающимся лаем собака.

Проснулась Птаха от жуткой боли. Казалось, что палец на ноге кто-то рывками проворачивает, как шуруп, не заботясь о связках и суставах. Жгучая пульсация отдавалась в костях, прошивая до самого бедра. В такт с ней пульсировала комната. Очертания предметов менялись, то становясь меньше, то вновь расширяясь. Тупо ныл правый висок.

С кряхтением и оханьем, Птаха села. Посмотрела на светящийся в темноте кроваво-красным будильник. Цифры расплывались, но она все же разобрала — шесть утра.

— Запомните, дети, ни зимою ни летом, никогда не мешайте бухло с марафетом, — пробормотала Птаха, массируя виски.

Потянувшись, она щелкнула выключателем лампы и прищурилась — после темноты, даже слабый свет бил по глазам.

Нога опухла до голени и стала похожей на свиную рульку. Птаха попыталась надеть тапок и тут же замычала, до крови прикусывая губу. От боли стало жарко, футболка прилипла к мигом взмокшей спине. Нагло попыталось капитулировать сознание, как всегда, когда Птахе случалось серьезно пораниться. Пришлось опустить голову и несколько минут посвятить вдумчивому дыханию.

Спуститься в гостиную за забытым телефоном оказалось целым делом. Особенно трудно дались ступени. Поврежденный палец так и норовил зацепиться за каждую, хоть Птаха и старалась наступать на пятку. Приходилось постоянно останавливаться, чтобы перетерпеть вспышки боли и выругаться. Наконец, она добралась до дивана, плюхнулась на кожаные подушки и закурила.

Мобильник валялся рядом с пустой бутылкой. Простенький, изрисованный лаком для ногтей. Сердечки, цветочки, полоски и закорючки — память об одиночестве. Не таком, как сейчас — о вынужденном и ненавистном. Давно пора было выкинуть аппарат, но что-то не давало.

Длинные гудки сменил сонный голос:

— Слушаю.