Я пишу в необычном душевном состоянии, потому что вечером меня не станет. Говард Филлипс Лавкрафт.
8 мин, 35 сек 1487
Виктор Каранков, уже немолодой, но еще и не старый геолог, с заросшим щетиной лицом, глазами, некогда приятно-голубыми, а теперь почти что прозрачными и запавшими, сидел в кожаном кресле и держал в руках кружку горячего какао. Приятный аромат напитка смешивался с запахом некой затхлости, древности или старости, по пятам преследующей человека вот уже почти год, и с нежным запахом свежих крокусов, букет из которых собрала и принесла жена Виктора. Она сама стояла позади мужа, возле тумбы, осторожно поправляя цветы в вазе.
Последнее время с Виктором совсем плохо. Он почти не ест и не пьет, редко покидает свое прогнувшееся кресло и находится в некоем забытье: взгляд его направлен в пол, но не сосредоточен, как у мыслящего человека, а рассеян и пуст. Мария, его жена, знает, что какао он так и будет держать в руках, даже когда оно остынет совершенно, знает, что на очередную просьбу поесть он либо промолчит, либо тихо откажется своим обесцвеченным и глухим голосом, но она все же спрашивает его, как ребенка:
— Витенька, может ты все-таки поешь немного?
В ответ молчание. Мария поспешно вытирает тыльной стороной ладони слезы и идет в прихожую: в дверь позвонили.
Квартира у Каранковых маленькая: исключая крошечную прихожую с ванной комнатой, есть еще кухня, спальня и рабочий кабинет Виктора. Несмотря на это, постоянно не хватает денег, чтобы отдавать хозяевам квартиры, и те не выгоняют жильцов только из сочувствия к их семье.
— Здравствуй, Маш, как он сегодня? — спрашивает худощавый мужчина лет сорока в очках, проходя в прихожую и не улыбаясь.
— Привет, Тош. С утра ничего не ел, и не говорит со мной.
Голос женщины дрожал, а в еще влажных глазах стояли слезы, но она держалась. Антон не видел ее лица, потому что стоял к ней спиной и вешал свою куртку на вешалку, но по дрожащему голосу догадывался как ей плохо.
Антон — друг семьи Каранковых, знаком с Виктором еще со школы. Вместе учились, вместе работали, даже полюбили одну девушку вместе, но Мария отдалась не ему. Он убеждал себя, что давно к ней остыл, но ее красные глаза и редко вздрагивающие губы, которые он увидел, обернувшись, пошевелили тлеющие чувства. Мужчина постарался улыбнуться — вышло неважно, и ему стало неловко и почему-то обидно.
Нагнувшись в низком дверном проеме, Антон вошел в кабинет Каранкова, сразу ощущая носом затхлость воздуха. Причину он видел в постоянно закрытых и занавешенных плотной темной тканью окнах, которые почти никогда не открывались. Стоило только распахнуть форточку, впуская в маленькую комнату свежий воздух, сейчас по-февральски свежий, но уже околдованный нежностью пришедшей весны, как Виктор начинал дрожать и сильнее вжиматься в кресло, что-то нечленораздельно хрипя. Комната не проветривалась уже более недели, и Мария каждый день покупала свежие цветы в вазу. Сегодня крокусы — одни из самых ранних цветов, одни из самых ее любимых.
Пройдя мимо кресла, Антон бросил печальный взгляд на друга, похожего на сильно больного человека, бледного и укатанного несколькими теплыми пледами, с кружкой остывшего какао в исхудавшей, перетянутой жилами руке.
— Ничего, ты обязательно поправишься, — сказал он, включая подвешенное под потолком старое радио, вещавшее уверенным голосом, смешанным с помехами:«… сильный снегопад … кхш, ветер тридцать-трид… кхш… пять метров в … кхш, убед»…. С явным разочарованием выключив радио, Антон взял стул и сел сбоку от Каранкова так, чтобы видеть его схожее с гипсовой маской лицо. Некоторое время тянулось молчание, которое прервал — к удивлению гостя — Виктор:
— Ветер пойдет с гор.
— Вроде бы, с гор.
Вновь молчание, тишина, которая опутывает человека, вынуждая говорить и дышать тихо, почти неслышно. Такая тишина живет в домах забытых стариков, печальных вдов и вдовцов, или в комнатах, где прощаются с отошедшим от жизни человеком, роняя слезы и до побеления костяшек пальцев стискивая ребро гроба.
— Уведи мою жену.
Антон удивленно посмотрел на Каранкова, все так же неподвижно сидевшего в кресле, и решил, что его друг начинает сходить с ума. Он ничего не ответил, и Виктор повторил свою просьбу, на этот раз поворачивая лицо к гостю.
— Она сейчас ушла в магазин, — неуверенно начал отвечать Антон, стараясь не смотреть в глаза хозяина квартиры и пытаясь понять, зачем тому понадобилась пустая квартира, — и…
— Маша не должна больше появляться здесь.
— Слушай, — снимая очки, начал гость. — Тебе плохо, я понимаю. Ты хочешь побыть один? Хорошо. Но пойми: Мария о тебе заботится, волнуется, а ты ведешь себя, как эгоист… — Антон запнулся и замолчал, подняв глаза на Каранкова, который застонал и отвернул от него голову. — Прости, я не думал тебя обидеть, — договорил он уже тише.
— Ветер пойдет с гор, — повторил он свою загадочную фразу, — и принесет их.
— Кого — их?
Поставив кружку какао на деревянный подлокотник и спрятав руки под пледом, Каранков тяжело вздохнул:
— Их… много…
— Виктор, — еле слышно проговорил Антон, — ради бога, не сходи с ума.
Последнее время с Виктором совсем плохо. Он почти не ест и не пьет, редко покидает свое прогнувшееся кресло и находится в некоем забытье: взгляд его направлен в пол, но не сосредоточен, как у мыслящего человека, а рассеян и пуст. Мария, его жена, знает, что какао он так и будет держать в руках, даже когда оно остынет совершенно, знает, что на очередную просьбу поесть он либо промолчит, либо тихо откажется своим обесцвеченным и глухим голосом, но она все же спрашивает его, как ребенка:
— Витенька, может ты все-таки поешь немного?
В ответ молчание. Мария поспешно вытирает тыльной стороной ладони слезы и идет в прихожую: в дверь позвонили.
Квартира у Каранковых маленькая: исключая крошечную прихожую с ванной комнатой, есть еще кухня, спальня и рабочий кабинет Виктора. Несмотря на это, постоянно не хватает денег, чтобы отдавать хозяевам квартиры, и те не выгоняют жильцов только из сочувствия к их семье.
— Здравствуй, Маш, как он сегодня? — спрашивает худощавый мужчина лет сорока в очках, проходя в прихожую и не улыбаясь.
— Привет, Тош. С утра ничего не ел, и не говорит со мной.
Голос женщины дрожал, а в еще влажных глазах стояли слезы, но она держалась. Антон не видел ее лица, потому что стоял к ней спиной и вешал свою куртку на вешалку, но по дрожащему голосу догадывался как ей плохо.
Антон — друг семьи Каранковых, знаком с Виктором еще со школы. Вместе учились, вместе работали, даже полюбили одну девушку вместе, но Мария отдалась не ему. Он убеждал себя, что давно к ней остыл, но ее красные глаза и редко вздрагивающие губы, которые он увидел, обернувшись, пошевелили тлеющие чувства. Мужчина постарался улыбнуться — вышло неважно, и ему стало неловко и почему-то обидно.
Нагнувшись в низком дверном проеме, Антон вошел в кабинет Каранкова, сразу ощущая носом затхлость воздуха. Причину он видел в постоянно закрытых и занавешенных плотной темной тканью окнах, которые почти никогда не открывались. Стоило только распахнуть форточку, впуская в маленькую комнату свежий воздух, сейчас по-февральски свежий, но уже околдованный нежностью пришедшей весны, как Виктор начинал дрожать и сильнее вжиматься в кресло, что-то нечленораздельно хрипя. Комната не проветривалась уже более недели, и Мария каждый день покупала свежие цветы в вазу. Сегодня крокусы — одни из самых ранних цветов, одни из самых ее любимых.
Пройдя мимо кресла, Антон бросил печальный взгляд на друга, похожего на сильно больного человека, бледного и укатанного несколькими теплыми пледами, с кружкой остывшего какао в исхудавшей, перетянутой жилами руке.
— Ничего, ты обязательно поправишься, — сказал он, включая подвешенное под потолком старое радио, вещавшее уверенным голосом, смешанным с помехами:«… сильный снегопад … кхш, ветер тридцать-трид… кхш… пять метров в … кхш, убед»…. С явным разочарованием выключив радио, Антон взял стул и сел сбоку от Каранкова так, чтобы видеть его схожее с гипсовой маской лицо. Некоторое время тянулось молчание, которое прервал — к удивлению гостя — Виктор:
— Ветер пойдет с гор.
— Вроде бы, с гор.
Вновь молчание, тишина, которая опутывает человека, вынуждая говорить и дышать тихо, почти неслышно. Такая тишина живет в домах забытых стариков, печальных вдов и вдовцов, или в комнатах, где прощаются с отошедшим от жизни человеком, роняя слезы и до побеления костяшек пальцев стискивая ребро гроба.
— Уведи мою жену.
Антон удивленно посмотрел на Каранкова, все так же неподвижно сидевшего в кресле, и решил, что его друг начинает сходить с ума. Он ничего не ответил, и Виктор повторил свою просьбу, на этот раз поворачивая лицо к гостю.
— Она сейчас ушла в магазин, — неуверенно начал отвечать Антон, стараясь не смотреть в глаза хозяина квартиры и пытаясь понять, зачем тому понадобилась пустая квартира, — и…
— Маша не должна больше появляться здесь.
— Слушай, — снимая очки, начал гость. — Тебе плохо, я понимаю. Ты хочешь побыть один? Хорошо. Но пойми: Мария о тебе заботится, волнуется, а ты ведешь себя, как эгоист… — Антон запнулся и замолчал, подняв глаза на Каранкова, который застонал и отвернул от него голову. — Прости, я не думал тебя обидеть, — договорил он уже тише.
— Ветер пойдет с гор, — повторил он свою загадочную фразу, — и принесет их.
— Кого — их?
Поставив кружку какао на деревянный подлокотник и спрятав руки под пледом, Каранков тяжело вздохнул:
— Их… много…
— Виктор, — еле слышно проговорил Антон, — ради бога, не сходи с ума.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 3
