В мраке творческого подсознания, пробудившись от глубокой спячки, зашевелился изголодавшийся монстр. Выбрался из колыбели сновидений, потянул вооруженные стальными когтями лапы к сердцу мироздания и вырвал его легким движением. Слизал артериальную кровь, хлынувшую фонтаном, и, зажав в пальцах ещё бьющийся сгусток мышц, уполз додумывать зарождающийся эмбрионом сюжет…
16 мин, 45 сек 5877
Девушка, пошатываясь, поднималась с пола, ноги разъезжались в разноцветных лужах. Казалось, чудовищный художник уронил палитру, смешал краски гигантской кистью, запятнав разводами лаковый пол. От Храма остался лишь остов, превращённый битвой в развалины греческого театра, окружённый разрушенными стенами. Только левый контрфорс устоял. Словно вогнанный в чрево эбенового неба палец, он то ли угрожал небесам, то ли издевался над ними. Клубы мрака над Храмом стали ещё гуще, облака, похожие на комки грязной ваты, истончались и расслаивались, ветер полоскал их обрывки, разгонял упрямых кучерявых баранов, спеша явить миру ядовитую зелёную жабу Луны.
Мария испуганно осматривалась. Взгляд ещё плыл, в ушах шумело, поэтому она не сразу разглядела поверженного гиганта в сияющих доспехах и не сразу расслышала его булькающий шёпот. Алая кровь пузырями выступала из-под нагрудных лат, смятых и вогнутых, будто тараном. С каждым выдохом расцветали всё новые миниатюрные бутоны — на чётко очерченных, побелевших губах героя. Мария протянула к нему руки, тоскливо застонала и снова оглянулась вокруг. В тоске пошла прочь, разглядывая мертвые тела, их перемешавшиеся части, отрубленные и оторванные головы, ещё шевелящиеся члены и отростки, откусанные тентакли, вырванные глаза и раздавленные мозги. Кровь и внутренности уже остыли, холодя босые ноги, тогда как на кресте жар сжигал её изнутри, напрягал мышцы, растягивал кожу, болью отзывался в животе… Она остановилась в дверях — Хаос царил за ними. Погибший мир сворачивался в кокон от ужаса, Уроборосом поглощая самое себя. Там выло и хрипело, там били молнии в жалкие останки того, что гордо называлось когда-то человеческой цивилизацией. Там толпами ходили грехи, собирая обильную жатву со своих хозяев. Вдали, покачиваясь и звеня колокольчиком, брела Чума, запрокинув прекрасное бледное лицо к зелёным лучам ночного светила, и бубоны у неё под мышками раскрывались гнойными цветами. И Старуха была тут: стояла, не шелохнувшись, на Красной площади, закинув чёрный куколь на плечи, поджав морщинистые губы, сощурив глаза. Последний отчёт уже закончился, и Третий Рим стал пристанищем неминуемой гибели, её провозвестником. Время было больше не властно над этой столицей: оно рассыпалось прахом, уподобляясь Любви, Надежде, Вере и прочей бесполезной метафизике. Затерянная в космосе планета кружилась вокруг оси и Солнца, безропотно ожидая своей кончины, — оставалось лишь ждать. Ждать, когда убиенный мир легко и бессильно позволит забрать свою ещё трепещущую в синусоидальных волнах жизни душу, так же, как он отдал на растерзание собственное урбанистическое тело… Но островок тишины у Марии за спиной манил обратно. Остатки стен, словно укрытые невидимой сферой, отсекали свет и звуки. Только хрипело что-то натужно, звало, булькая и становясь тише с каждым звуком.
— Мария, Мария, Мария… Она встрепенулась, бросилась обратно, упала на колени рядом с поверженным телом, схватила тяжелую длань, поднесла к губам. Его кожа была холодна, а пальцы слабы. Она попыталась согреть их своим дыханием, целовала, захватывая губами до самого основания. Хрип прекратился. Герой задышал тихо и часто, глаза его туманились невозможной страстью, неотрывно следя за девушкой. Она откинула с лица волосы — густую белую волну, терпко пахнущую кровью, — и склонилась над его лицом. Полные губы тронули холодный лоб, щека стерла розовую испарину. Она поцеловала веки, щёки, мочки ушей, вернулась к вискам. Тонкие пальцы обвели по контурам губы Героя. Тяжёлые груди качнулись, ложась на продавленную броню, сминая красные цветы, обильно расцветшие под ней. И губы коснулись губ, ловя тяжёлое дыхание, делясь своим, сладким, как мёд. Гибкий язык проник в его рот, обежал тёплую плоть, крепость зубов, белых, как башни Гондора, гладкость щек, сходных с атласом, бархат его языка… — Милый… — прошептала она ему на ухо.
— Милый… Я так рада, что ты пришёл спасти меня, ты, Последний Герой этого мира! Тебя ждала я!
Тонкая улыбка коснулась лукавых губ. Пробежала тенью под бездонными глазами, которые стали вдруг серьёзны и холодны, как лик Смерти, прекрасны и печальны, как лик Чумы… и алчны, как лик Голода.
Она выпрямилась, села, широко разведя колени в стороны, запрокинув лицо к черноте неба. Пальцы ловко отстёгивали ремешки брони. Тяжёлый лист с грохотом отлетел в сторону, завертелся на блестящем полу. Сияние его стало меркнуть… Мария опустила лицо, и замедляющееся сердце Героя едва не остановилось от её красоты. Ночное небо наполнило его тенями и искрами, превратила глаза в мерцающие топазы, губам даровало нежную яркость кораллов, волосам — блеск драгоценного меха, словно не было крови, нечистот и грязи.
— Последний Герой этого мира! — низким голосом сказала она.
— Его надежда и его спасение… как хорошо, что ты пришёл!
Мария испуганно осматривалась. Взгляд ещё плыл, в ушах шумело, поэтому она не сразу разглядела поверженного гиганта в сияющих доспехах и не сразу расслышала его булькающий шёпот. Алая кровь пузырями выступала из-под нагрудных лат, смятых и вогнутых, будто тараном. С каждым выдохом расцветали всё новые миниатюрные бутоны — на чётко очерченных, побелевших губах героя. Мария протянула к нему руки, тоскливо застонала и снова оглянулась вокруг. В тоске пошла прочь, разглядывая мертвые тела, их перемешавшиеся части, отрубленные и оторванные головы, ещё шевелящиеся члены и отростки, откусанные тентакли, вырванные глаза и раздавленные мозги. Кровь и внутренности уже остыли, холодя босые ноги, тогда как на кресте жар сжигал её изнутри, напрягал мышцы, растягивал кожу, болью отзывался в животе… Она остановилась в дверях — Хаос царил за ними. Погибший мир сворачивался в кокон от ужаса, Уроборосом поглощая самое себя. Там выло и хрипело, там били молнии в жалкие останки того, что гордо называлось когда-то человеческой цивилизацией. Там толпами ходили грехи, собирая обильную жатву со своих хозяев. Вдали, покачиваясь и звеня колокольчиком, брела Чума, запрокинув прекрасное бледное лицо к зелёным лучам ночного светила, и бубоны у неё под мышками раскрывались гнойными цветами. И Старуха была тут: стояла, не шелохнувшись, на Красной площади, закинув чёрный куколь на плечи, поджав морщинистые губы, сощурив глаза. Последний отчёт уже закончился, и Третий Рим стал пристанищем неминуемой гибели, её провозвестником. Время было больше не властно над этой столицей: оно рассыпалось прахом, уподобляясь Любви, Надежде, Вере и прочей бесполезной метафизике. Затерянная в космосе планета кружилась вокруг оси и Солнца, безропотно ожидая своей кончины, — оставалось лишь ждать. Ждать, когда убиенный мир легко и бессильно позволит забрать свою ещё трепещущую в синусоидальных волнах жизни душу, так же, как он отдал на растерзание собственное урбанистическое тело… Но островок тишины у Марии за спиной манил обратно. Остатки стен, словно укрытые невидимой сферой, отсекали свет и звуки. Только хрипело что-то натужно, звало, булькая и становясь тише с каждым звуком.
— Мария, Мария, Мария… Она встрепенулась, бросилась обратно, упала на колени рядом с поверженным телом, схватила тяжелую длань, поднесла к губам. Его кожа была холодна, а пальцы слабы. Она попыталась согреть их своим дыханием, целовала, захватывая губами до самого основания. Хрип прекратился. Герой задышал тихо и часто, глаза его туманились невозможной страстью, неотрывно следя за девушкой. Она откинула с лица волосы — густую белую волну, терпко пахнущую кровью, — и склонилась над его лицом. Полные губы тронули холодный лоб, щека стерла розовую испарину. Она поцеловала веки, щёки, мочки ушей, вернулась к вискам. Тонкие пальцы обвели по контурам губы Героя. Тяжёлые груди качнулись, ложась на продавленную броню, сминая красные цветы, обильно расцветшие под ней. И губы коснулись губ, ловя тяжёлое дыхание, делясь своим, сладким, как мёд. Гибкий язык проник в его рот, обежал тёплую плоть, крепость зубов, белых, как башни Гондора, гладкость щек, сходных с атласом, бархат его языка… — Милый… — прошептала она ему на ухо.
— Милый… Я так рада, что ты пришёл спасти меня, ты, Последний Герой этого мира! Тебя ждала я!
Тонкая улыбка коснулась лукавых губ. Пробежала тенью под бездонными глазами, которые стали вдруг серьёзны и холодны, как лик Смерти, прекрасны и печальны, как лик Чумы… и алчны, как лик Голода.
Она выпрямилась, села, широко разведя колени в стороны, запрокинув лицо к черноте неба. Пальцы ловко отстёгивали ремешки брони. Тяжёлый лист с грохотом отлетел в сторону, завертелся на блестящем полу. Сияние его стало меркнуть… Мария опустила лицо, и замедляющееся сердце Героя едва не остановилось от её красоты. Ночное небо наполнило его тенями и искрами, превратила глаза в мерцающие топазы, губам даровало нежную яркость кораллов, волосам — блеск драгоценного меха, словно не было крови, нечистот и грязи.
— Последний Герой этого мира! — низким голосом сказала она.
— Его надежда и его спасение… как хорошо, что ты пришёл!
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 5 из 6
