После удара, выбросившего наш «Лифан» с трассы, я осознал себя лежащим на дне братской могилы. Мне на живот сильно давил наш трезвый водитель; я узнал его по рукаву куртки, который оказался у меня на лице. Сбоку, сверху и в ногах валялись другие тела — в«Лифане» нас было пятеро вместе с водителем.
9 мин, 19 сек 13629
Пристроив оладушек на краю миски, я взял палитру и стал готовить темно-синий тон. «Что, приятель, сучка лежит как надо?» — спросил я и вскоре услышал в ответ:«Она шершавая». Я подскочил на месте и бросился к драпировке. Все верно. Он прав. Ее нити! Толстое, рельефное плетение ниток на костюмной ткани не просто заставляет свет рассеиваться по сотням маленьких горбов там, где уток выныривает из-под основы. Именно внутренняя логика решетки ткани заставляет ее надламываться и ложиться складкой там, где я эту складку вижу. Шершавость — ключ! Если ткань на моей картине не будет шершавой, появится еще один ебаный импрессионистский подсолнух, и не более того. Нужно прорисовать ткань до каждой ниточки, только тогда я буду прав. Но как? Я не нарисую такую мелочь, или нарисую, но налажаю! Меня захлестнула паника. Я готов был сейчас же бросить все и уйти на улицу, но присутствие оладушка заставило меня взять себя в руки. Я ведь не предоставленный своей судьбе кусок теста, я венец творения, у меня сложно организованные руки и глаза, я призван раздвигать границы возможного. Должно найтись решение. «Чувак, — со всем уважением обратился я к оладью.»
— Должно найтись решение«.»
Сетка с микроскопическими ячейками! Сетки используют начинающие рисовальщики, когда не уверены, что уловили соотношение пропорций. Нужна такая же сетка, но многократно уменьшенная. «Да!» — закричал я, и тут, в самый неподходящий момент, распахнулась дверь.
— Ты проветриваешь хотя бы иногда? Так можно отравиться.
Не стоит объяснять, кто мог войти без стука с подобными словами. У каждого земного жителя найдется такой человек.
— Отравиться можно только если ночевать.
— терпеливо ответил я.
— Я здесь не ночую.
Мои объяснения пропали втуне. Чужие ноги прошли в мой «кухонный угол» с электроплитой.
— Ты здесь еще и готовишь! Как ты готовишь, если нет раковины? Как ты моешь руки? Кругом пары ацетона! А если все взорвется?
— Это не ацетон. Ничего не взорвется. Я не мою руки, но у меня есть влажные салфетки.
— Оладьи… Из чего ты их сделал? Для этого нужна мука! Ты как справился с мукой?
— Это полуфабрикат. Я их разогрел.
— Какая гадость. И вредно для желудка! Почему не доел? Кто так обращается с едой? Он сейчас упадет. Если ты его не будешь, дай мне!
— Нет!
Теперь я стоял, прижимая пиалу к груди. Наверное, я выглядел напуганным и, вероятно, со стороны мое поведение не казалось адекватным.
— Ты совсем нанюхался.
— Я не люблю, когда трогают мои вещи.
— Я открою окно.
— Ради бога, отойди от драпировки!
— Почему ты так нервничаешь? Ты там что-то прячешь?
— Это моя, моя драпировка и мои, мои оладьи! Это я оплачиваю аренду! Если хочешь находиться здесь, отойди в угол и стой там!
— Пожа-а-алуйста, могу уйти совсем. Мне неинтересно смотреть, как ты гробишь свое здоровье.
Дверь захлопнулась.
Я дрожащими руками поставил на табуретку пиалу и опустился рядом на корточки. Оладушек помялся, но в целом не пострадал. Нужно заново успокоиться и вернуться к драпировке. Сначала темный тон, потом посветлее, а там, глядишь, все получится. Правда, чувак? Я буду проклят, если в конце, когда ты поможешь мне довести драпировку до ума, я тебя все-таки съем?
— Должно найтись решение«.»
Сетка с микроскопическими ячейками! Сетки используют начинающие рисовальщики, когда не уверены, что уловили соотношение пропорций. Нужна такая же сетка, но многократно уменьшенная. «Да!» — закричал я, и тут, в самый неподходящий момент, распахнулась дверь.
— Ты проветриваешь хотя бы иногда? Так можно отравиться.
Не стоит объяснять, кто мог войти без стука с подобными словами. У каждого земного жителя найдется такой человек.
— Отравиться можно только если ночевать.
— терпеливо ответил я.
— Я здесь не ночую.
Мои объяснения пропали втуне. Чужие ноги прошли в мой «кухонный угол» с электроплитой.
— Ты здесь еще и готовишь! Как ты готовишь, если нет раковины? Как ты моешь руки? Кругом пары ацетона! А если все взорвется?
— Это не ацетон. Ничего не взорвется. Я не мою руки, но у меня есть влажные салфетки.
— Оладьи… Из чего ты их сделал? Для этого нужна мука! Ты как справился с мукой?
— Это полуфабрикат. Я их разогрел.
— Какая гадость. И вредно для желудка! Почему не доел? Кто так обращается с едой? Он сейчас упадет. Если ты его не будешь, дай мне!
— Нет!
Теперь я стоял, прижимая пиалу к груди. Наверное, я выглядел напуганным и, вероятно, со стороны мое поведение не казалось адекватным.
— Ты совсем нанюхался.
— Я не люблю, когда трогают мои вещи.
— Я открою окно.
— Ради бога, отойди от драпировки!
— Почему ты так нервничаешь? Ты там что-то прячешь?
— Это моя, моя драпировка и мои, мои оладьи! Это я оплачиваю аренду! Если хочешь находиться здесь, отойди в угол и стой там!
— Пожа-а-алуйста, могу уйти совсем. Мне неинтересно смотреть, как ты гробишь свое здоровье.
Дверь захлопнулась.
Я дрожащими руками поставил на табуретку пиалу и опустился рядом на корточки. Оладушек помялся, но в целом не пострадал. Нужно заново успокоиться и вернуться к драпировке. Сначала темный тон, потом посветлее, а там, глядишь, все получится. Правда, чувак? Я буду проклят, если в конце, когда ты поможешь мне довести драпировку до ума, я тебя все-таки съем?
Страница 3 из 3
