Болото пепла

Потом они вместе прикрутили ставни на ночь, и кухарка ушла. Когда дверь за ней закрылась, Твиле стало совсем грустно. Роза оставила для мастера миску с ужином, прикрыв сверху другой миской от тараканов, и завернула в полотенце кусок пирога. Остальное убрала в буфет.

Твила решила дождаться хозяина дома и, накинув на плечи одеяло, вышла наружу. На улице было холодно и зябко. Усевшись на крыльце, она огляделась по сторонам, а потом быстро сунула под порог полкуска пирога и прошептала в темноту:

— Здесь живут добрые люди, не обижайте их.

Ответом ей был шорох ветра, прогнавшего скрученные листья по двору.

Какое-то время Твила лишь молча смотрела на пустую дорогу и потому вздрогнула, почувствовав мокрое прикосновение, но тут же успокоилась, увидев, что это Ланцет. Сейчас распознать пса можно было только по светящимся глазам — тело растворилось в ночи.

— Ты тоже не спишь? Подождём вместе?

Пёс кивнул и положил тяжелую голову ей на колени. Твила запустила пальцы в длинную шерсть, поглаживая его, и снова перевела взгляд на дорогу за воротами.

Проснулась она оттого, что Ланцет лизал ей руку.

— Мастер уже пришёл? — сонно спросила она, но тут же поняла, что сидит, привалившись спиной к двери, а на дороге по-прежнему никого. Пёс потянул зубами край её платья. — Ты прав, — пробормотала Твила, — лучше подняться к себе.

От долгого сидения, всё тело затекло, к тому же, она замерзла, несмотря на одеяло. Потягиваясь и зевая, она направилась в дом, оставив Ланцета сторожить возвращение хозяина.

Эшес плёлся домой, едва переставляя ноги, но зато сумел отработать даже первую половину дня. Если так пойдёт и дальше (вернее, если он выдержит), то успеет накопить оставшуюся сумму к середине следующего месяца, а то и раньше.

Заперев ворота, он повернулся и обнаружил, что на крыльце его кто-то поджидает. Сначала он решил, что это Роза или Твила, но, подойдя ближе, понял, что ошибся. Стоящий на земле фонарь освещал тонкую закутанную в изящный плащ фигурку. Неверный свет придавал ей налет сказочности, и Эшес подумал, что уснул, не дойдя до порога, и завтра очнётся, лежа на земле и слюнявя ступени. Но тут неизвестная шевельнулась, и он её узнал.

Зашуршали шелковые юбки с атласной оторочкой, а жемчужины на платье заискрились оранжевым в свете масляной лампы. Гостья откинула капюшон, высвобождая серебристый парик — такой могли бы свить лунные пауки.

— Добрый вечер, Ми, — вздохнул Эшес, приближаясь. — Зачем ты здесь?

Девушка отвела руку, как для пируэта. Сейчас она как никогда напоминала заводную Коломбину, танцующую по ночам тайком от хозяина-кукловода. О таких мечтают маленькие девочки, глядя в витрины столичных магазинов, а получают баронессы, живущие в холмах с калеками-мужьями.

— Мастер Блэк, — сказала посланница утвердительно и моргнула совершенно как кукла. — От Её Светлости.

Узкая ручка протянула ему крохотный свиток, запечатанный серебристым сургучом.

— В чём дело? — нахмурился он, беря его, — барону опять худо?

Вместо ответа она снова моргнула, будто на этот счёт инструкций не было, а собственного мнения у неё не имелось. Но Эшес уже и сам сообразил, что, будь это так, за ним прислали бы экипаж, а, значит, дело не срочное, а ещё вернее, личное. Последняя мысль ему совсем не понравилась.

— Баронесса велела ждать ответа? — спросил он, разламывая печать.

— Её Светлость сказала, что ответа, скорее всего, не будет.

Эшес помедлил.

— Тогда я прочту его в доме. Я не видел экипажа, ты пришла пешком? Сама доберёшься обратно?

Она снова моргнула.

— Доброй ночи, мастер Блэк.

— И тебе, Ми.

Но, уже поднимаясь на крыльцо и проглядывая первые строчки, он понял, что доброй эта ночь не будет. Прежде чем зайти в дом, он обернулся: во дворе снова было темно и пусто.

Из-за угла выскользнула тень. Ланцет, похоже, пережидавший визит гостьи за домом, виновато ткнулся носом в его ладонь. Эшес распахнул дверь и пропустил его вперёд:

— Это ничего, дружок, порой и мне куклы кажутся жуткими.

Он сразу прошёл в свой кабинет, зажёг свечу и потянулся за щипцами, чтобы снять нагар, но обнаружил, что Роза уже сделала это до него. Эшес откинулся на стул, и глазам предстали знакомые витиеватые буквы, каждая достойна руки придворного каллиграфа:

Добрый вечер, милый Эшес,

Или, вернее, ночь? Скорее, второе, ибо жизнь столь несправедлива в распределении благ, что нередко предлагает всё лучшее людям порочным и низким и вынуждает достойнейших трудиться в поте лица за объедки с их стола. Впрочем, рано или поздно каждый получает по заслугам. Именно поэтому, должно быть, столь отрадно засыпать еженощно с мыслью, что твоя совесть чиста (в этом месте с кончика пера сорвалась случайная клякса), не правда ли?

Но я слегка отвлеклась. Счастлива сообщить, что барону гораздо лучше, и я, от его имени, шлю скромному врачевателю самую горячую признательность. Не в этом ли величайшая услада и облегчение: знать, что твоё призвание помогает избавлять мир от язв, пусть порой для этого приходится вымазать руки по самые локти…

С наилучшими пожеланиями,

Мараклея