Фандом: Ориджиналы. Кто знал, возможно бордовые блики на грязно-серой стене таверны где-то там, в потустороннем мире, были пятнами крови какого-нибудь бедняги, которому и после смерти не слишком-то везло. Когда-то давно Дейзи заметила, что бордовые блики, которые она видела, означали, что в ближайшем времени умрёт кто-то, кого она знала. Ещё одно глупое совпадение.
17 мин, 37 сек 14343
Обычно хотя бы Дейзи была дружелюбна в отношении их будущих жертв. А хирург не подходил слишком близко, держался как можно дальше. Но тут… Всё шло не так. И рядом не было Берни, который смог бы снова вернуть разговор в нужное русло. Берни пытался оттащить Храфна от местных шулеров, потом — вырвать у него из рук карты, за что и получил от младшего братца в глаз. Или в челюсть — этого Дейзи не видела. Только слышала звук удара и приглушённый вскрик Берни, а потом снова звук удара и стон уже Храфна, которому, очевидно, отвесили оплеуху. Их братские отношения всегда несколько удивляли Дейзи, но она никогда об этом не говорила. Да и смысла никогда не было. Только вот сама она никогда не позволила бы себе даже пальцем тронуть младшего брата.
Обычно Дейзи была дружелюбна. Это было не так уж трудно — просто улыбнуться и попытаться показаться хоть немного более милой, чем она была на самом деле. Дейзи это умела. И умение это пригождалось куда чаще, чем можно было предположить — особенно в юности, когда она ещё считала себя обычной миленькой девчушкой из не слишком благополучной части города-порта. Тогда она могла только лишь надеяться, что ей не придётся повторить судьбу собственной матери. Наверное, ещё и поэтому Дейзи выбрала Берни, а не какой-нибудь публичный дом неподалёку от материнской крошечной квартирки, где только что умер её брат.
Обычно Дейзи была дружелюбна. Только вот сейчас никак не получалось — слишком тяжело, слишком… больно. Этот ребёнок должен был умереть в скором времени. Так разве могла Дейзи сейчас оказаться настолько лицемерной? И сейчас ей больше всего в жизни хотелось, чтобы тот отчего-то насторожился и попробовал убежать — тех, кто уходил ещё в таверне, Берни никогда не догонял, очевидно, боялся шума.
— Ещё нет и месяца! — ответил мальчишка, словно извиняясь за свой возраст и за свою неопытность. — Меня, кстати, Габриэлем зовут, а вас как?
Феб даже сказать ничего не смог. И пришлось говорить Дейзи — огрызнуться, назвать имя хирурга и, наконец, заткнуться, при виде раздражённого Бернарда со зреющим синяком под левым глазом и Храфна, повисшего на плече у старшего брата и что-то сонно бормотавшего. Эта особенность Храфна Дейзи тоже всегда поражала — засыпать почти сразу, как только Берни показывался в поле его зрения. Даже забавно, что их бесстрашный и беспринципный главарь на собственного братца оказывал такое впечатление.
А ещё Храфн был очень тяжёлый. Дейзи знала это по собственному опыту — однажды ей пришлось тащить эту пьяную тушу из таверны, когда Бернарду повредили ногу, и его самого приходилось тащить Фебу. И Габриэль предложил свою помощь. Дейзи захотелось ударить его посильнее, толкнуть, что-то шепнуть на ухо — чтобы убирался отсюда. Бежал на свой корабль, а ещё лучше — к кому-нибудь из своих друзей или родни. Или даже в полицию. Куда-нибудь подальше от них. Но сдержалась — заставила себя сдержаться. А когда сердце забилось чаще и чувство вины застучало в висках было уже поздно — Бернард, Храфн и Габриэль уже вышли на улицу, и предупредить мальчишку-капитана без крупной ссоры с Берни не представлялось возможным.
— Он ещё совсем ребёнок, — недовольно процедил Феб, когда Бернарда и остальных перестало быть не только видно, но и слышно. — Я не против убивать взрослых мужчин, но не детей же!
Дейзи захотелось его ударить. Как пару минут назад Габриэля. Захотелось накричать на него, чтобы перестал считать себя самым добрым в их шайке. Если уж на то пошло, самым добрым из них был дурачок Храфн, который просто не слишком-то понимал, что именно они делали. Кажется, Берни удалось убедить брата, что они просто угоняют крылатые корабли. Но Феб-то всё всегда знал. И раз Дейзи терпела и молчала, хотя капитан напоминал ей её погибшего брата, и хирург не имел права ничего говорить. Ему не было так больно. Не было, не было, не было! А раз так, то он не смел что-либо говорить ей, Дейзи, об этом. Не смел пытаться выставить её бессердечной фурией.
На душе было тяжело. Словно туда налили свинца, расплавленного, жгучего, и теперь этот свинец прожигал стенки её души насквозь. На душе было паршиво. Словно туда загнали тысячу драных кошек вперемешку с бешеными собаками. На душе было страшно. Словно в тот день, когда она сидела в вонючей грязной камере, а дома, в крошечной материнской квартире, хрипел от боли, умирал её младший брат. На душе было тоскливо. Словно в ту неделю, когда мать не появлялась на пороге их дома, а из-за болезни брата она не могла никак выйти на улицу даже на минутку. На душе было больно. Словно она прямо сейчас видела, как тело брата в хлипком дешёвом деревянном гробу уронили полупьяные носильщики, а потом спешно поднимали с камней и укладывали обратно в гроб, который в тот же день опустили в холодную сырую землю. Дейзи только тогда разрыдалась — до этого всё никак не могла смириться с его смертью, никак не могла её принять. Но тогда ей было шестнадцать. В тридцать один год не расплачешься так легко.
Обычно Дейзи была дружелюбна. Это было не так уж трудно — просто улыбнуться и попытаться показаться хоть немного более милой, чем она была на самом деле. Дейзи это умела. И умение это пригождалось куда чаще, чем можно было предположить — особенно в юности, когда она ещё считала себя обычной миленькой девчушкой из не слишком благополучной части города-порта. Тогда она могла только лишь надеяться, что ей не придётся повторить судьбу собственной матери. Наверное, ещё и поэтому Дейзи выбрала Берни, а не какой-нибудь публичный дом неподалёку от материнской крошечной квартирки, где только что умер её брат.
Обычно Дейзи была дружелюбна. Только вот сейчас никак не получалось — слишком тяжело, слишком… больно. Этот ребёнок должен был умереть в скором времени. Так разве могла Дейзи сейчас оказаться настолько лицемерной? И сейчас ей больше всего в жизни хотелось, чтобы тот отчего-то насторожился и попробовал убежать — тех, кто уходил ещё в таверне, Берни никогда не догонял, очевидно, боялся шума.
— Ещё нет и месяца! — ответил мальчишка, словно извиняясь за свой возраст и за свою неопытность. — Меня, кстати, Габриэлем зовут, а вас как?
Феб даже сказать ничего не смог. И пришлось говорить Дейзи — огрызнуться, назвать имя хирурга и, наконец, заткнуться, при виде раздражённого Бернарда со зреющим синяком под левым глазом и Храфна, повисшего на плече у старшего брата и что-то сонно бормотавшего. Эта особенность Храфна Дейзи тоже всегда поражала — засыпать почти сразу, как только Берни показывался в поле его зрения. Даже забавно, что их бесстрашный и беспринципный главарь на собственного братца оказывал такое впечатление.
А ещё Храфн был очень тяжёлый. Дейзи знала это по собственному опыту — однажды ей пришлось тащить эту пьяную тушу из таверны, когда Бернарду повредили ногу, и его самого приходилось тащить Фебу. И Габриэль предложил свою помощь. Дейзи захотелось ударить его посильнее, толкнуть, что-то шепнуть на ухо — чтобы убирался отсюда. Бежал на свой корабль, а ещё лучше — к кому-нибудь из своих друзей или родни. Или даже в полицию. Куда-нибудь подальше от них. Но сдержалась — заставила себя сдержаться. А когда сердце забилось чаще и чувство вины застучало в висках было уже поздно — Бернард, Храфн и Габриэль уже вышли на улицу, и предупредить мальчишку-капитана без крупной ссоры с Берни не представлялось возможным.
— Он ещё совсем ребёнок, — недовольно процедил Феб, когда Бернарда и остальных перестало быть не только видно, но и слышно. — Я не против убивать взрослых мужчин, но не детей же!
Дейзи захотелось его ударить. Как пару минут назад Габриэля. Захотелось накричать на него, чтобы перестал считать себя самым добрым в их шайке. Если уж на то пошло, самым добрым из них был дурачок Храфн, который просто не слишком-то понимал, что именно они делали. Кажется, Берни удалось убедить брата, что они просто угоняют крылатые корабли. Но Феб-то всё всегда знал. И раз Дейзи терпела и молчала, хотя капитан напоминал ей её погибшего брата, и хирург не имел права ничего говорить. Ему не было так больно. Не было, не было, не было! А раз так, то он не смел что-либо говорить ей, Дейзи, об этом. Не смел пытаться выставить её бессердечной фурией.
На душе было тяжело. Словно туда налили свинца, расплавленного, жгучего, и теперь этот свинец прожигал стенки её души насквозь. На душе было паршиво. Словно туда загнали тысячу драных кошек вперемешку с бешеными собаками. На душе было страшно. Словно в тот день, когда она сидела в вонючей грязной камере, а дома, в крошечной материнской квартире, хрипел от боли, умирал её младший брат. На душе было тоскливо. Словно в ту неделю, когда мать не появлялась на пороге их дома, а из-за болезни брата она не могла никак выйти на улицу даже на минутку. На душе было больно. Словно она прямо сейчас видела, как тело брата в хлипком дешёвом деревянном гробу уронили полупьяные носильщики, а потом спешно поднимали с камней и укладывали обратно в гроб, который в тот же день опустили в холодную сырую землю. Дейзи только тогда разрыдалась — до этого всё никак не могла смириться с его смертью, никак не могла её принять. Но тогда ей было шестнадцать. В тридцать один год не расплачешься так легко.
Страница 4 из 5
