Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
92 мин, 54 сек 5215
Не раз и не два обсуждали брат с сестрой нынешнее их положение. Люба вообще не понимала, как так вдруг ни с того, ни с сего Миша ног лишился. Ноги у него как косой срезаны, но сенокоса не было тогда, случайно не могло такое произойти. Дед всем говорил, что напали на него лиходеи, каждый раз всякие подробности истории его поисков и обнаружения придумывал. Другого объяснения случившемуся все равно ни у кого не было, к тому же если были и впрямь разбойники, то уж точно уехали они сразу же куда подальше. Мишутка был парень озорной, может сам как-то не уберегся, но не ясно, как же именно можно себя так ненароком изувечить. В общем, туманно и непонятно. Все это говорила Люба брату, но дать разъяснения точного не могла.
Делать нечего, оставалось только ждать. Когда Брюкве казаться стало, что и ждать недолго уже, то умер Мишутка. Случилось это в марте. В ту ночь, когда Михаил умер, Люба не спала почти — Лева плакал много, тоже не спал, пальчиком тыкал то на окно вначале, потом на дверь, на топчан, где Мишутка спал. Видела Люба как дед склонялся над Мишуткой и шептался с кем-то, хотя один он был. А на утро лежал Миша на постели как снег белый, только рубцы от дедового «лечения» на теле ярко алели. На прямой вопрос Брюквы, что же ночью-то произошло, что дед делал над кроватью больного, тот охотно отвечал, что почуял, как плохо внуку стало, молитву читал над ним, но не сумел спасти бедненького. Потом долго говорил дед о методах разных лечения всякого. Где он этого понабрался неясно, но Поликарп с Любой давно стали примечать, что дед науку травничества постигает. О травах лесных и полевых с ними говорит, о разных микстурах, дома у них кое-что из его лекарств хранится.
Пытался дед, по его словам, Мишу спасти, но не удалось. И опять все повторилось: похороны, поминки. Брюква совсем в смятении великом пребывал, все из рук валилось у него, да нужда заставила, снова за работу взялся, как и прежде.
К началу посевной дед был все больше весел и словоохотлив. Дома вечерами без умолку болтал о планах на этот урожай, как он много его соберет, продаст, выручит деньгу. Как скоро будет деньги в рост давать, а может и шинок откроет в Пятерихе.
— Да будут ли у тебя посетители? — Вопрошала его Люба.
Вопрос резонный был. Чего-то дед со всеми переругался. Раньше был незлобивый он, часто по плотницкой части людям помогал, не за даром, но и не драл три шкуры. А нынче повздорил дед со многими. Ходил по улице гоголем, прохожих задирал: шутки отпускал скабрезные, в глаза оскорблял, мог у бабы проходящей с коромыслом ведро опрокинуть, словно мальчишка-забияка какой. Но это еще терпимо было. Совсем обидно людям становилось, когда он начинал им грозить какой-то карой, беды сулить. Схватит за рукав человека и начинает ему сказывать, какая он дрянь последняя, как его черти на том свете буду жарить, как его на этом свете болезни в могилу сгонят. Кому понравится такое? Кидался дед в животных камнями, на вопрос зачем, отвечал, что просто так. Взял у тети Дуси кастрюлю взаймы и не отдал. Когда пришла она ее требовать, то обварил ее кипятком. Ладно б только ее, но с ней мальчонка был — сынишка ее младший, лет десяти, дед и его кипятком обдал, так, что у того волосы на голове повыпали. Потом ходил по единственной улице в Пятерихе и орал, как Дуся с сыном пришли его грабить и бить, требовали отдать его добро. В тот же вечер вернулись с посевной муж тети Дуси и два старших сына. Как узнали об этом, кинулись в дом Брюквы. Поликарп тогда дрова рубил во дворе, а Люба на крыльце с младенцем сидела. Бросились они на него, он им пытался объяснить, что сам-де не при чем, даже не присутствовал при злодействе таком, а то дед старый с ума сошел. Но слушать не стали его, кинулись на него, на землю повалили. Не знамо, чем бы это кончилось, но заверещала Люба во весь голос, выскочил дед из избы, да так всех троих отутюжил знатно, что мало не показалось. Таких гостинцев им наложил, еле унесли. А потом ночью к дому их пришел, у ворот стучался, орал, чтоб впустили его. Всю округу перебудил, провозглашал, что Дуся атаманша шайки разбойничьей, а вся семья ее нехристи и убивцы. Что напали они на него самого вначале, избили, а потом внука его Полюшку смертным боем били, что лежит теперь внучек его при смерти. Долго потом всем подряд это говорил и грозился на обидчиков бумагу подать начальству в городе, чтоб в острог их всех отослали. На самом деле Поликарп только в пыли замарался, его самого только припугнуть хотели. Люба пыталась потом объяснить все, ее выслушали с недоверием, семья Дуси боялась всю семью Брюквы, везде подвох видела. Другие деревенские тоже стали деда опасаться.
Делать нечего, оставалось только ждать. Когда Брюкве казаться стало, что и ждать недолго уже, то умер Мишутка. Случилось это в марте. В ту ночь, когда Михаил умер, Люба не спала почти — Лева плакал много, тоже не спал, пальчиком тыкал то на окно вначале, потом на дверь, на топчан, где Мишутка спал. Видела Люба как дед склонялся над Мишуткой и шептался с кем-то, хотя один он был. А на утро лежал Миша на постели как снег белый, только рубцы от дедового «лечения» на теле ярко алели. На прямой вопрос Брюквы, что же ночью-то произошло, что дед делал над кроватью больного, тот охотно отвечал, что почуял, как плохо внуку стало, молитву читал над ним, но не сумел спасти бедненького. Потом долго говорил дед о методах разных лечения всякого. Где он этого понабрался неясно, но Поликарп с Любой давно стали примечать, что дед науку травничества постигает. О травах лесных и полевых с ними говорит, о разных микстурах, дома у них кое-что из его лекарств хранится.
Пытался дед, по его словам, Мишу спасти, но не удалось. И опять все повторилось: похороны, поминки. Брюква совсем в смятении великом пребывал, все из рук валилось у него, да нужда заставила, снова за работу взялся, как и прежде.
К началу посевной дед был все больше весел и словоохотлив. Дома вечерами без умолку болтал о планах на этот урожай, как он много его соберет, продаст, выручит деньгу. Как скоро будет деньги в рост давать, а может и шинок откроет в Пятерихе.
— Да будут ли у тебя посетители? — Вопрошала его Люба.
Вопрос резонный был. Чего-то дед со всеми переругался. Раньше был незлобивый он, часто по плотницкой части людям помогал, не за даром, но и не драл три шкуры. А нынче повздорил дед со многими. Ходил по улице гоголем, прохожих задирал: шутки отпускал скабрезные, в глаза оскорблял, мог у бабы проходящей с коромыслом ведро опрокинуть, словно мальчишка-забияка какой. Но это еще терпимо было. Совсем обидно людям становилось, когда он начинал им грозить какой-то карой, беды сулить. Схватит за рукав человека и начинает ему сказывать, какая он дрянь последняя, как его черти на том свете буду жарить, как его на этом свете болезни в могилу сгонят. Кому понравится такое? Кидался дед в животных камнями, на вопрос зачем, отвечал, что просто так. Взял у тети Дуси кастрюлю взаймы и не отдал. Когда пришла она ее требовать, то обварил ее кипятком. Ладно б только ее, но с ней мальчонка был — сынишка ее младший, лет десяти, дед и его кипятком обдал, так, что у того волосы на голове повыпали. Потом ходил по единственной улице в Пятерихе и орал, как Дуся с сыном пришли его грабить и бить, требовали отдать его добро. В тот же вечер вернулись с посевной муж тети Дуси и два старших сына. Как узнали об этом, кинулись в дом Брюквы. Поликарп тогда дрова рубил во дворе, а Люба на крыльце с младенцем сидела. Бросились они на него, он им пытался объяснить, что сам-де не при чем, даже не присутствовал при злодействе таком, а то дед старый с ума сошел. Но слушать не стали его, кинулись на него, на землю повалили. Не знамо, чем бы это кончилось, но заверещала Люба во весь голос, выскочил дед из избы, да так всех троих отутюжил знатно, что мало не показалось. Таких гостинцев им наложил, еле унесли. А потом ночью к дому их пришел, у ворот стучался, орал, чтоб впустили его. Всю округу перебудил, провозглашал, что Дуся атаманша шайки разбойничьей, а вся семья ее нехристи и убивцы. Что напали они на него самого вначале, избили, а потом внука его Полюшку смертным боем били, что лежит теперь внучек его при смерти. Долго потом всем подряд это говорил и грозился на обидчиков бумагу подать начальству в городе, чтоб в острог их всех отослали. На самом деле Поликарп только в пыли замарался, его самого только припугнуть хотели. Люба пыталась потом объяснить все, ее выслушали с недоверием, семья Дуси боялась всю семью Брюквы, везде подвох видела. Другие деревенские тоже стали деда опасаться.
Страница 14 из 24
