Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей.
74 мин, 49 сек 12718
Впрочем, одна фотография всё-таки сохранилась — платье в горошек, волосы замучены в крутые локоны, нарисованы идеальные губы, шляпка кокетливо сдвинута набок. Платье было красным, с пышной юбкой, отложным воротничком. Рядом на фото подружки. Вскоре после этого она будет целоваться с одним из парней, что провожали их после киносеанса домой, и помада, платью в тон, останется на его губах, как будто он только что отведал сочных ягод. Это её тогда рассмешило. Хотя надолго впечаталось в память. Что-то волнующее было в этих окрашенным карминным губах. Поцелуи так и остались подвешенными вместе со смешком в вечерней сырости, как и замешательство несостоявшегося кавалера.
До какого-то момента она была молчаливой худосочной девочкой. Детство осталось в памяти Элизабет одной слипшейся невнятной чередой дней, а может, одним растянутым до бесконечности днём, и только лет с девяти она начала оперяться в этом мире. Скромно и тихо. Но в пятнадцать с ней что-то произошло. Она помнила тот момент. Вышла из дома, посланная за покупками, шагнула на тротуар — и поняла, что хочет промчаться на велосипеде с бешеной скоростью вниз по улицам, завопить голосом соседского сорванца, сбежать из дома юнгой на скрипящем такелажем паруснике. В лицо ударило весной. Она сразу же испугалась. Сжала ремешок сумочки, опустила глаза, как за чем-то непристойным застигнутая, и поспешила в лавку. Но пробившая себе ход наружу магма теперь знала дорогу и нет-нет да выплескивалась. Рисковая, страстно жаждущая новизны натура. На одном из занятий в школе примерная Лиззи вдруг нарисовала жестокую карикатуру на учительницу. Художественными талантами она никогда не блистала, а тут вдруг как будто что-то водило её рукой. Рисунок получился острым и злым. К несчастью, объект сатиры оказался у увлёкшейся Элизабет за плечом. Ещё, пожалуй, удивительнее, что от громоподобного вопроса: «Что это у нас тут?» она не испугалась, а хладнокровно опрокинула чернильницу на тетрадь. И глядя, как фиолетовая темень захватывает узнаваемый силуэт и скрывает под собой тонкие линии, дерзко ответила:«Простите, кажется, это клякса. Уродливая клякса».
Может быть, несколько таких случаев и подготовили отца к её решению стать врачом. Или то, что мама всю Вторую Мировую трудилась в Женской добровольной службе, не покладая рук, не жалея сил, хотя до того была оранжерейным цветком, голубой кровью. А может, Джон Трюи, насмотревшийся во время войны на кровь и оторванные конечности, втайне надеялся, что стоит дочери увидеть неприглядность выбранной профессии, она отступится. Это занятие не для девушки. Свой первый надрез скальпелем Элизабет сделала так, словно всю жизнь рисовала остриём по человеческой коже. И преподаватели, скептически относившиеся к упрямой круглолицей студентке, скоро поменяли своё мнение. Элизабет Трюи обещала превратиться в превосходного хирурга.
Она ступила на землю Египта одновременно с высадкой британского десанта. В Лондоне уже вовсю шли дожди, а Порт-Саид полыхнул на неё сухим жаром. Бедные пальмы сиротливо утыкали берега знаменитого канала. Фото его не сходили с газетных страниц последние несколько недель. Вживую он был пастельно-бледен, как выцветшая старая литография, проложенная папиросной бумагой.
За границей лагеря проходилось острой косой разрушение. Вернулись из дальних уголков памяти картины разбомблённого Лондона. Обращаясь в руины, что викторианские особняки, что арабские дома с витыми колонами становились одинаково унылой россыпью камней. Вода из разбитых труб хлынула на мостовые. Посреди запруженных улиц айсбергами высились диваны, кресла, шкафы. Люди таскали узлы с пожитками. Крались повозки, неведомо куда волочившие уцелевший скарб. Безоблачность неба сменили чёрные тучи от горящих нефтехранилищ, будто бы даже погоду войска привезли с собой. Всё это мелькало за стеклом военного джипа быстро, а отпечатывалось в памяти надолго. Особо застряло несколько картинок. Пожилая женщина, с огромной корзиной пряжи, отдыхающая посреди груды битого кирпича. Территория союзников. На земле, припечатанное по углам камнями, расстелено было полотнище французского флага. Цвета поблекли из-за тонкого слоя вездесущего песка. Элизабет подумала, что ещё несколько часов — и ветра вернут помеченную территорию исконным жителям, сравняв метку цветом с землёй. Отец рассказывал ей про Сопротивление, товарища-француза, которого, уже накануне победы, убило на месте осколком, про красивейшие поля и деревеньки. Она всегда хотела побывать во Франции. А оказалась здесь, в Египте.
Никого из тех, кто знал, это уже не удивило. Она успела приобрести репутацию человека, идущего к цели напролом. Женщина, которая оставалась на ногах тогда, когда других уже укладывала обессиленными усталость. Женщина, чья рука и самообладание в операционной были твёрже, чем у её коллег-мужчин. Женщина, которая предложила новый метод оперирования. Мало кто решался с ней спорить.
До какого-то момента она была молчаливой худосочной девочкой. Детство осталось в памяти Элизабет одной слипшейся невнятной чередой дней, а может, одним растянутым до бесконечности днём, и только лет с девяти она начала оперяться в этом мире. Скромно и тихо. Но в пятнадцать с ней что-то произошло. Она помнила тот момент. Вышла из дома, посланная за покупками, шагнула на тротуар — и поняла, что хочет промчаться на велосипеде с бешеной скоростью вниз по улицам, завопить голосом соседского сорванца, сбежать из дома юнгой на скрипящем такелажем паруснике. В лицо ударило весной. Она сразу же испугалась. Сжала ремешок сумочки, опустила глаза, как за чем-то непристойным застигнутая, и поспешила в лавку. Но пробившая себе ход наружу магма теперь знала дорогу и нет-нет да выплескивалась. Рисковая, страстно жаждущая новизны натура. На одном из занятий в школе примерная Лиззи вдруг нарисовала жестокую карикатуру на учительницу. Художественными талантами она никогда не блистала, а тут вдруг как будто что-то водило её рукой. Рисунок получился острым и злым. К несчастью, объект сатиры оказался у увлёкшейся Элизабет за плечом. Ещё, пожалуй, удивительнее, что от громоподобного вопроса: «Что это у нас тут?» она не испугалась, а хладнокровно опрокинула чернильницу на тетрадь. И глядя, как фиолетовая темень захватывает узнаваемый силуэт и скрывает под собой тонкие линии, дерзко ответила:«Простите, кажется, это клякса. Уродливая клякса».
Может быть, несколько таких случаев и подготовили отца к её решению стать врачом. Или то, что мама всю Вторую Мировую трудилась в Женской добровольной службе, не покладая рук, не жалея сил, хотя до того была оранжерейным цветком, голубой кровью. А может, Джон Трюи, насмотревшийся во время войны на кровь и оторванные конечности, втайне надеялся, что стоит дочери увидеть неприглядность выбранной профессии, она отступится. Это занятие не для девушки. Свой первый надрез скальпелем Элизабет сделала так, словно всю жизнь рисовала остриём по человеческой коже. И преподаватели, скептически относившиеся к упрямой круглолицей студентке, скоро поменяли своё мнение. Элизабет Трюи обещала превратиться в превосходного хирурга.
Она ступила на землю Египта одновременно с высадкой британского десанта. В Лондоне уже вовсю шли дожди, а Порт-Саид полыхнул на неё сухим жаром. Бедные пальмы сиротливо утыкали берега знаменитого канала. Фото его не сходили с газетных страниц последние несколько недель. Вживую он был пастельно-бледен, как выцветшая старая литография, проложенная папиросной бумагой.
За границей лагеря проходилось острой косой разрушение. Вернулись из дальних уголков памяти картины разбомблённого Лондона. Обращаясь в руины, что викторианские особняки, что арабские дома с витыми колонами становились одинаково унылой россыпью камней. Вода из разбитых труб хлынула на мостовые. Посреди запруженных улиц айсбергами высились диваны, кресла, шкафы. Люди таскали узлы с пожитками. Крались повозки, неведомо куда волочившие уцелевший скарб. Безоблачность неба сменили чёрные тучи от горящих нефтехранилищ, будто бы даже погоду войска привезли с собой. Всё это мелькало за стеклом военного джипа быстро, а отпечатывалось в памяти надолго. Особо застряло несколько картинок. Пожилая женщина, с огромной корзиной пряжи, отдыхающая посреди груды битого кирпича. Территория союзников. На земле, припечатанное по углам камнями, расстелено было полотнище французского флага. Цвета поблекли из-за тонкого слоя вездесущего песка. Элизабет подумала, что ещё несколько часов — и ветра вернут помеченную территорию исконным жителям, сравняв метку цветом с землёй. Отец рассказывал ей про Сопротивление, товарища-француза, которого, уже накануне победы, убило на месте осколком, про красивейшие поля и деревеньки. Она всегда хотела побывать во Франции. А оказалась здесь, в Египте.
Никого из тех, кто знал, это уже не удивило. Она успела приобрести репутацию человека, идущего к цели напролом. Женщина, которая оставалась на ногах тогда, когда других уже укладывала обессиленными усталость. Женщина, чья рука и самообладание в операционной были твёрже, чем у её коллег-мужчин. Женщина, которая предложила новый метод оперирования. Мало кто решался с ней спорить.
Страница 18 из 22
