Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей.
74 мин, 49 сек 12719
Далёкий гул сместился. Сделал шаг к ней по пустыне, ближе. Очередной «Вампир»? Элизабет тоже наконец шагнула — вглубь палатки. И сразу же перестала думать о тенях, которые могут пронестись над головой и обрушить на неё смерть.
Она наблюдала за раненым уже два дня. Никому из её подопечных не доставалось столько внимания. Именно она настояла, чтобы его перевели в эту палатку. Отдельно от остальных. Ей не задали вопросов, потому что уже списали его негласно в покойники. Обгоревшее тело, отсутствующий пульс. Только слабое движение и выдало жизнь. При нём не нашлось документов. Запрос командованию ничего не дал — в Королевской морской пехоте знали пропавших наперечёт. Скорее всего, гражданский. Чем занимался он в готовом вспыхнуть волнениями Порт-Саиде? Здесь было чем поживиться археологам, да и не готовы оказались европейцы так сразу отступиться от десятилетиями остававшегося за ними города.
Медсестра вопросительно глянула на неё, ожидая указаний.
К этой девушке Элизабет так и не привыкла. И никак не могла запомнить её имени. Смуглая, быстроглазая, та сменила прошлую медсестру, бледненькую и двигающуюся неуверенно, словно под действием снотворных.
Элизабет отрицательно качнула головой, давая понять, что заглянула просто так. Проведать. Помощь не нужна, ты свободна. Со своей дружелюбно-загадочной улыбкой медсестра неслышно вышла.
Раненый не был красив или юн. Он выглядел как обычный уставший человек, сдавленный слишком сильно объятиями войны. Усталость придавала ему суровость, которая тут же оборачивалась уязвимостью. Усталость же стояла в блёклых глазах. Когда его привезли, Элизабет была уверена: он мёртв или вот-вот умрет. Черты лица уже заострились. Но кое-что было непостижимо. Доставившие его в госпиталь не поставили бы и гроша ломаного на то, что он продержится хотя бы до вечера. Формальный укол обезболивающего и перевязка напоминали больше отходную молитву, чем медицинскую помощь. Он продолжал тянуть нить жизни дальше. Более того — раны стали исчезать. Нет. Они…
Элизабет не поверила своим глазам, когда на следующий день пришла менять повязку. Такого на её памяти не было. Изничтоженная огнём плоть за ночь — вернулась. Язвы и рытвины выровнялись. Обугленные ткани словно отряхнулись от пепла.
Она перевела своего неопознанного пациента в эту палатку, подальше от остальных. Никому ничего не сказала.
Это была её тайна.
На щеках заплясал непривычный жар. Словно бы это её опалило, не его. Или словно она делала что-то преступное. Именно поэтому, из-за странного ощущения недозволенности, она его и спрятала. Не просто так отослала медсестру. Элизабет не могла найти причин для такой скрытности или чувства вины. Он её пациент, это её долг, она действует строго в рамках своих обязанностях.
Он — только её.
На сей раз он был в сознании. Элизабет была уверена, что он может говорить. Она склонилась над ним и заговорила сама.
— Вы слышите меня, я знаю.
Раненый приоткрыл глаза, но смотрел безучастно.
Что ей говорить или делать дальше, Элизабет не знала. Его нельзя упускать из госпиталя. Это единственное, что ясно. Он исчезнет, а она останется ни с чем. Хотя что ей может дать этот полутруп? Или… Будь это возможным, она бы просиживала возле него неотлучно. И ходила с лихорадочным: а если не застанет в следующий раз? Судьба даёт только один шанс. Всегда неожиданно. Промедлил, засомневался — шанс этот уйдёт к другому. Да или нет. Без раздумий. В лицо снова билась весна. Безумная, оголтелая. Сейчас, посреди осенней пустыни, снова плясал давний искус, застигший её пятнадцатилетней девчонкой на пороге дома.
Элизабет прошла к столику с инструментами, выбрала скальпель. Он придал ей уверенности и прогнал бурлящий нетерпеливый страх.
— Я знаю, — повторила она. Только теперь говорила уже о другом.
Пациент повернул слегка голову.
Промелькнула предыдущая жизнь. Какие-то мелочи. Круглая шляпная коробка, в которой они хранили документы. Отбитый у фарфорового слона хобот — выскользнул у пятилетней Элизабет из рук. Одуряюще скучные занятия по географии, когда она думала: не слушать бы о дальних странах, а побывать в них. Покупка чулок. Вечер, проведённый у радиоприёмника, — забравшись с ногами в кресло, она подпевала хрипловатой мелодии.
— Мы с вами можем договориться. К моему мнению прислушиваются, поэтому я смогу обеспечить…
Он вдруг сделал движение, намереваясь сесть. По этому движению было понятно: сейчас он спустит ноги, попытается встать. Глаза без искринки её отвергали. В них была та же ирония, тот же усталый скепсис, с которым на неё смотрели вначале преподаватели.
Элизабет приставила скальпель к его шее. Чётким рассчитанным движением хирурга.
— Нет. Ты не уйдёшь просто так!
Пальцы больно сдавило. Вывернуло.
Она наблюдала за раненым уже два дня. Никому из её подопечных не доставалось столько внимания. Именно она настояла, чтобы его перевели в эту палатку. Отдельно от остальных. Ей не задали вопросов, потому что уже списали его негласно в покойники. Обгоревшее тело, отсутствующий пульс. Только слабое движение и выдало жизнь. При нём не нашлось документов. Запрос командованию ничего не дал — в Королевской морской пехоте знали пропавших наперечёт. Скорее всего, гражданский. Чем занимался он в готовом вспыхнуть волнениями Порт-Саиде? Здесь было чем поживиться археологам, да и не готовы оказались европейцы так сразу отступиться от десятилетиями остававшегося за ними города.
Медсестра вопросительно глянула на неё, ожидая указаний.
К этой девушке Элизабет так и не привыкла. И никак не могла запомнить её имени. Смуглая, быстроглазая, та сменила прошлую медсестру, бледненькую и двигающуюся неуверенно, словно под действием снотворных.
Элизабет отрицательно качнула головой, давая понять, что заглянула просто так. Проведать. Помощь не нужна, ты свободна. Со своей дружелюбно-загадочной улыбкой медсестра неслышно вышла.
Раненый не был красив или юн. Он выглядел как обычный уставший человек, сдавленный слишком сильно объятиями войны. Усталость придавала ему суровость, которая тут же оборачивалась уязвимостью. Усталость же стояла в блёклых глазах. Когда его привезли, Элизабет была уверена: он мёртв или вот-вот умрет. Черты лица уже заострились. Но кое-что было непостижимо. Доставившие его в госпиталь не поставили бы и гроша ломаного на то, что он продержится хотя бы до вечера. Формальный укол обезболивающего и перевязка напоминали больше отходную молитву, чем медицинскую помощь. Он продолжал тянуть нить жизни дальше. Более того — раны стали исчезать. Нет. Они…
Элизабет не поверила своим глазам, когда на следующий день пришла менять повязку. Такого на её памяти не было. Изничтоженная огнём плоть за ночь — вернулась. Язвы и рытвины выровнялись. Обугленные ткани словно отряхнулись от пепла.
Она перевела своего неопознанного пациента в эту палатку, подальше от остальных. Никому ничего не сказала.
Это была её тайна.
На щеках заплясал непривычный жар. Словно бы это её опалило, не его. Или словно она делала что-то преступное. Именно поэтому, из-за странного ощущения недозволенности, она его и спрятала. Не просто так отослала медсестру. Элизабет не могла найти причин для такой скрытности или чувства вины. Он её пациент, это её долг, она действует строго в рамках своих обязанностях.
Он — только её.
На сей раз он был в сознании. Элизабет была уверена, что он может говорить. Она склонилась над ним и заговорила сама.
— Вы слышите меня, я знаю.
Раненый приоткрыл глаза, но смотрел безучастно.
Что ей говорить или делать дальше, Элизабет не знала. Его нельзя упускать из госпиталя. Это единственное, что ясно. Он исчезнет, а она останется ни с чем. Хотя что ей может дать этот полутруп? Или… Будь это возможным, она бы просиживала возле него неотлучно. И ходила с лихорадочным: а если не застанет в следующий раз? Судьба даёт только один шанс. Всегда неожиданно. Промедлил, засомневался — шанс этот уйдёт к другому. Да или нет. Без раздумий. В лицо снова билась весна. Безумная, оголтелая. Сейчас, посреди осенней пустыни, снова плясал давний искус, застигший её пятнадцатилетней девчонкой на пороге дома.
Элизабет прошла к столику с инструментами, выбрала скальпель. Он придал ей уверенности и прогнал бурлящий нетерпеливый страх.
— Я знаю, — повторила она. Только теперь говорила уже о другом.
Пациент повернул слегка голову.
Промелькнула предыдущая жизнь. Какие-то мелочи. Круглая шляпная коробка, в которой они хранили документы. Отбитый у фарфорового слона хобот — выскользнул у пятилетней Элизабет из рук. Одуряюще скучные занятия по географии, когда она думала: не слушать бы о дальних странах, а побывать в них. Покупка чулок. Вечер, проведённый у радиоприёмника, — забравшись с ногами в кресло, она подпевала хрипловатой мелодии.
— Мы с вами можем договориться. К моему мнению прислушиваются, поэтому я смогу обеспечить…
Он вдруг сделал движение, намереваясь сесть. По этому движению было понятно: сейчас он спустит ноги, попытается встать. Глаза без искринки её отвергали. В них была та же ирония, тот же усталый скепсис, с которым на неё смотрели вначале преподаватели.
Элизабет приставила скальпель к его шее. Чётким рассчитанным движением хирурга.
— Нет. Ты не уйдёшь просто так!
Пальцы больно сдавило. Вывернуло.
Страница 19 из 22
