Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей.
74 мин, 49 сек 12720
Она ощутила боль уже после того, как увидела кровь, хлынувшую на простыни. Холод скальпеля, обернувшегося против неё, сменился жаром, как ошейник. Она прижала руку к шее. Врач в ней принялся просчитывать действия, которые она должна предпринять при такой ране. Действия, которые она предпринять не сможет. А та часть её, что не была врачом, забилась в ярости, припоминая остальное, не увиденное в первую вспышку. Было и другое, помимо шляпных коробок. То, что она забыла. Элизабет удивлённо шевельнула губами, пытаясь произнести воскресшее имя.
Женщина в одеждах медсестры стояла на пригорке сразу возле палатки, когда обвитый бинтами пациент показался на пороге. Она была терпелива и стала свидетелем зрелища более впечатляющего, чем всё, виденное войсками за последнюю неделю. Жаркое египетское солнце коснулось пошатнувшейся фигуры, окатило пламенем. Мгновенно взвившийся столп огня, не давший шанса даже на вскрик. Нет, они не найдут останков. И будут гадать, как удалось едва живому шпиону выбраться из лагеря. Никто не обратит внимания на следы пепла, которые к ночи развеет ветром.
Она разочарованно покачала головой. Усмехнулась. И двинулась прочь. А когда взошла на бархан, то растаяла в воздухе послеполуденной дымкой.
Донасьен лежал на кушетке в кабинете психолога. Ему единственному из всех клиентов Бюро она была по росту, как прокрустово ложе, и подгонять не надо. Каждый раз, когда он являлся сюда для обязательных ежемесячных сеансов, скорее напоминавших отчеты о проведенном времени, он куражился. Издевался, хамил, острил и из какого-то извращенного чувства удовлетворения пытался вывести из себя вечно спокойного собеседника. В этот раз все было не так. Этот мозгоправ, как окрестил его про себя вампир, вдруг задел его за живое, спрятанное где-то глубоко внутри, просящееся наружу и не находящее выхода без посторонней помощи.
— Вы как-то говорили, что мало помните из своего прошлого и совсем ничего из прошлой жизни. Возможно, если бы вы вспомнили, кем были до рождения, многое в вашем поведении нашло объяснение. Не хотите попробовать?
— Думаете, мне было не интересно? Думаете, не искал, не пытался, не пробовал? Ха, да что вы можете мне предложить такого, чего я раньше еще не делал?
— Донасьен огрызнулся, но потом надолго замолчал, задумался.
Он стал тих и печален. И каким-то обреченным, затравленным голосом спросил:
— Что вы хотите сделать?
— Пока попробуем простейшую методику, погрузим вас в гипноз. Вы давно этого не делали, знаю, и раньше он не давал желаемого результата. Но сейчас вы открыты, может что-нибудь получиться. Расслабьтесь и смотрите на часы.
Вампир чувствовал, как плавно погружается в сон, растворяется в нем. Но контроль за своими действиями сохранялся. Возникло чувство, словно смотришь фильм со стороны, который в любой момент можешь остановить, перемотать, выключить.
За кирпичными стенами крепости бушевала революция, кровь, разруха, пожарища и пепелища, вонь разлагающихся трупов, стоны раненых и плач женщин. А внутри, за решеткой и кирпичными стенами сидел мужчина, единственный заключенный Бастилии. Ловя последние мгновения света от лучей заходящего солнца, он писал. Писал собственной кровью за неимением чернил, сломанной вилкой за неимением пера, между строк потрепанной библии за неимением бумаги. Писал один из многих своих романов. И страницы священной книги утопали в сексе, насилии, убийствах, крови и похоти, безудержной, безнаказанной, неудовлетворенной и жестокой. И маркиз медленно сходил с ума…
Донасьен не проснулся, он буквально вынырнул, хватая ртом воздух. Некоторое время он приходил в себя, его тонкие руки тряслись, губы шептали обрывки фраз и имен, взгляд был устремлен в пустоту.
— Даня, Данечка… — психолог тихо позвал юношу, нарочно назвав этим неприятным именем, чтобы вывести пациента из ступора.
— Не называй меня так. Слышишь, не смей меня так называть!
— Тогда как же мне к вам обращаться? Кто вы? Вспомнили?
— Я… Я — Донасьен Альфонс Франсуа маркиз де Сад! Но почему я стал ребенком?
— Это уже другой вопрос. Думаю, на сегодня с вас хватит потрясений и открытий. Продолжим в другой раз. Но если захотите, можете приходить в любое время ночи, для вас я всегда свободен, — мужчина мягко, но настойчиво выпроводил Донасьена и обратился к кому-то невидимому.
— Ну, что ты теперь думаешь?
Дверца одного из шкафов в кабинете приоткрылась, и из тайника показался Сорца, подслушавший весь разговор.
— Он опасен. Но хуже всего то, что он непредсказуем. От него одни неприятности. Думаю, конклав согласится с моим решением, от него нужно избавляться, пока он вольно или невольно не погубил нас всех.
Сразу после концерта Сэм отправился домой. День выдался тяжелым и даже Пинк Флойд не смог помочь ему расслабиться и насладиться музыкой. Видения стали неотъемлемой частью жизни вампира, от которой он не мог избавиться. Вампиризм подарил ему это проклятье и Хофман мирился с ним, пока мог. И сожалел, что не мог контролировать свои способности. Здесь, как и в бизнесе, нет места слабости.
Женщина в одеждах медсестры стояла на пригорке сразу возле палатки, когда обвитый бинтами пациент показался на пороге. Она была терпелива и стала свидетелем зрелища более впечатляющего, чем всё, виденное войсками за последнюю неделю. Жаркое египетское солнце коснулось пошатнувшейся фигуры, окатило пламенем. Мгновенно взвившийся столп огня, не давший шанса даже на вскрик. Нет, они не найдут останков. И будут гадать, как удалось едва живому шпиону выбраться из лагеря. Никто не обратит внимания на следы пепла, которые к ночи развеет ветром.
Она разочарованно покачала головой. Усмехнулась. И двинулась прочь. А когда взошла на бархан, то растаяла в воздухе послеполуденной дымкой.
Донасьен лежал на кушетке в кабинете психолога. Ему единственному из всех клиентов Бюро она была по росту, как прокрустово ложе, и подгонять не надо. Каждый раз, когда он являлся сюда для обязательных ежемесячных сеансов, скорее напоминавших отчеты о проведенном времени, он куражился. Издевался, хамил, острил и из какого-то извращенного чувства удовлетворения пытался вывести из себя вечно спокойного собеседника. В этот раз все было не так. Этот мозгоправ, как окрестил его про себя вампир, вдруг задел его за живое, спрятанное где-то глубоко внутри, просящееся наружу и не находящее выхода без посторонней помощи.
— Вы как-то говорили, что мало помните из своего прошлого и совсем ничего из прошлой жизни. Возможно, если бы вы вспомнили, кем были до рождения, многое в вашем поведении нашло объяснение. Не хотите попробовать?
— Думаете, мне было не интересно? Думаете, не искал, не пытался, не пробовал? Ха, да что вы можете мне предложить такого, чего я раньше еще не делал?
— Донасьен огрызнулся, но потом надолго замолчал, задумался.
Он стал тих и печален. И каким-то обреченным, затравленным голосом спросил:
— Что вы хотите сделать?
— Пока попробуем простейшую методику, погрузим вас в гипноз. Вы давно этого не делали, знаю, и раньше он не давал желаемого результата. Но сейчас вы открыты, может что-нибудь получиться. Расслабьтесь и смотрите на часы.
Вампир чувствовал, как плавно погружается в сон, растворяется в нем. Но контроль за своими действиями сохранялся. Возникло чувство, словно смотришь фильм со стороны, который в любой момент можешь остановить, перемотать, выключить.
За кирпичными стенами крепости бушевала революция, кровь, разруха, пожарища и пепелища, вонь разлагающихся трупов, стоны раненых и плач женщин. А внутри, за решеткой и кирпичными стенами сидел мужчина, единственный заключенный Бастилии. Ловя последние мгновения света от лучей заходящего солнца, он писал. Писал собственной кровью за неимением чернил, сломанной вилкой за неимением пера, между строк потрепанной библии за неимением бумаги. Писал один из многих своих романов. И страницы священной книги утопали в сексе, насилии, убийствах, крови и похоти, безудержной, безнаказанной, неудовлетворенной и жестокой. И маркиз медленно сходил с ума…
Донасьен не проснулся, он буквально вынырнул, хватая ртом воздух. Некоторое время он приходил в себя, его тонкие руки тряслись, губы шептали обрывки фраз и имен, взгляд был устремлен в пустоту.
— Даня, Данечка… — психолог тихо позвал юношу, нарочно назвав этим неприятным именем, чтобы вывести пациента из ступора.
— Не называй меня так. Слышишь, не смей меня так называть!
— Тогда как же мне к вам обращаться? Кто вы? Вспомнили?
— Я… Я — Донасьен Альфонс Франсуа маркиз де Сад! Но почему я стал ребенком?
— Это уже другой вопрос. Думаю, на сегодня с вас хватит потрясений и открытий. Продолжим в другой раз. Но если захотите, можете приходить в любое время ночи, для вас я всегда свободен, — мужчина мягко, но настойчиво выпроводил Донасьена и обратился к кому-то невидимому.
— Ну, что ты теперь думаешь?
Дверца одного из шкафов в кабинете приоткрылась, и из тайника показался Сорца, подслушавший весь разговор.
— Он опасен. Но хуже всего то, что он непредсказуем. От него одни неприятности. Думаю, конклав согласится с моим решением, от него нужно избавляться, пока он вольно или невольно не погубил нас всех.
Сразу после концерта Сэм отправился домой. День выдался тяжелым и даже Пинк Флойд не смог помочь ему расслабиться и насладиться музыкой. Видения стали неотъемлемой частью жизни вампира, от которой он не мог избавиться. Вампиризм подарил ему это проклятье и Хофман мирился с ним, пока мог. И сожалел, что не мог контролировать свои способности. Здесь, как и в бизнесе, нет места слабости.
Страница 20 из 22
