Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
147 мин, 40 сек 7085
А потом, в один из вечеров, случилось чудо. В самом, пожалуй что, прямом смысле этого слова — потому что Божецкий решил наконец, показать ему превращение. Ваньку почему-то тут же сковало ощущение какой-то невероятной неловкости — чуть ли не хуже, чем в тех общеизвестных снах, в которых ты предстаешь перед всем миром голым и обнаруживаешь этот факт отнюдь не сразу.
— Это не так уж страшно, — мимоходом потрепал его тот по плечу.
— У меня все на лице написано, да?
— Ну… Я, собственно, не все факты успел вам рассказать. Я, например, хорошо слышу — в среднем, существенно лучше, чем обычный человек.
— И? — многозначительно уточнил Ванька.
— Я слышу стук сердца с расстояния в несколько шагов, — скупо улыбнулся тот, словно стеснялся. Так иногда на Ванькиной памяти стеснялись в детстве приятели, признаваясь, что у них, например, абсолютный слух или что они прошли на региональный тур олимпиады по физике.
— И вы, — прищурился Ванька, — забыли упомянуть о такой, по вашему мнению, мелочи… Может, вы еще и кожно-гальваническую реакцию … … издалека различаете? Ну так, на всякий случай?
— Нет, только запахи, — вежливо осклабился тот, действительно почти по-хищному, а затем сосредоточенно расстегнул на руке ремешок часов, стащил их с запястья привычным движением. Когда он стянул с себя ботинки, разношенный темно-синий свитер и штаны, оставшись только в тонкой нательной майке и нижнем белье, Ванька понадеялся, что его сердце не застучало так уж предательски громко, пусть скорее и от изумления, чем чего-то иного. Конечно, абстрактно он знал, что перед превращением на оборотне должен был остаться минимум одежды на теле, и то очень тонкой, иначе всё проходило непредсказуемо, и на обратном пути можно было обнаружить канувшие в небытие отдельные участки вещей — вернее, их возмутительное отсутствие на теле. Божецкий полагал, что это было как-то хитро связано с законом сохранения вещества и основными началами термодинамики, но в этих материях Ванька откровенно не был силен и экзамены вспоминал с ужасом.
Оставлять же минимум одежды Божецкий все же предпочитал, поскольку, как он обтекаемо выразился — никогда не знаешь, в каких условиях придется стремительно обратно становиться прямоходящим. И потому, лучше было подготовиться на такой случай, а «такие случаи», увы, случались куда чаще, чем того бы хотелось.
Божецкий мягко повел плечами, словно разминая их… за последующей стремительной, почти необузданной трансформацией живой материи Ванька следил, затаив дыхание.
Сергей Владимирович опустился на изменявшиеся на глазах тонкие лапы, мазнув когтями по половицам, и пружинисто припал к земле, словно придавленный невыносимой тяжестью; шерсть вздыбилась по загривку волной, прежде чем улечься.
Шакал поднялся, слегка покачнувшись, и встряхнулся, сердито фыркнул, а затем поведя ушами, настороженно обернулся в Ванькину сторону.
Зверь в мягком домашнем свете казался чем-то чужеродным и тревожащим, если честно, но, на Ванькин вкус — очень, почти непозволительно, красивым. С пропорциями, отличавшимися от волчьих, с крупными настороженно поднятыми ушами, серо-рыжей блестящей шерстью, пересыпанной сединой словно солью, и внимательными карими глазами, но не такими отстраненными, как у диких животных. Почти осмысленными, пожалуй.
Ванька прочистил горло, потом осторожно, не делая резких движений, поднялся на ноги и осторожно шагнул в сторону шакала. Тот едва заметно дернул хвостом — Ванька успокаивал себя тем, что тот хорошо его знает, раз спал больше десятка раз ночами в его кровати, — а потом вдруг отпрянул и вздыбил шерсть на загривке.
Ванька спохватился и торопливо вытащил кулон из-под тесного ворота клетчатой рубахи, а затем и вовсе снял и отложил на стол.
— Извините, — пробормотал Ванька.
К его секундному замешательству, животное — Сергей Владимирович? — кивнуло и само сделало несколько шагов навстречу, словно призывая наконец наладить контакт, когда исчезли досадные помехи. В конце концов, они неоднократно обсуждали, что Ваньке придется перед началом работы какое-то время провзаимодействовать со звериной ипостасью, чтобы та, менее осмысленная, чем человек, тоже стала полностью ему доверять.
Ванька осторожно, очень осторожно и очень медленно протянул руку и коснулся жесткой, словно слегка навощенной шакальей шерсти, мягко провел по ней пальцами, затем смелее, почесывая загривок и за ушами. Следивший за ними настороженными круглыми глазами оборотень вдруг прикрыл глаза и опустил стоявшие торчком уши, невольно подаваясь вперед, подставляясь под ласку. Он смешно жмурился и толкался во вторую ладонь крупным мокрым носом, словно домашний пёс, а не дикое хищное животное. Ваньке становилось неловко каждый раз, когда он осознавал, кому на самом деле сейчас чесал за ушком.
— Я не знаю, насколько вы сейчас можете меня понимать, — осторожно проговорил он через какое-то время, — но вы такой потрясающий. Спасибо вам за всё это.
— Это не так уж страшно, — мимоходом потрепал его тот по плечу.
— У меня все на лице написано, да?
— Ну… Я, собственно, не все факты успел вам рассказать. Я, например, хорошо слышу — в среднем, существенно лучше, чем обычный человек.
— И? — многозначительно уточнил Ванька.
— Я слышу стук сердца с расстояния в несколько шагов, — скупо улыбнулся тот, словно стеснялся. Так иногда на Ванькиной памяти стеснялись в детстве приятели, признаваясь, что у них, например, абсолютный слух или что они прошли на региональный тур олимпиады по физике.
— И вы, — прищурился Ванька, — забыли упомянуть о такой, по вашему мнению, мелочи… Может, вы еще и кожно-гальваническую реакцию … … издалека различаете? Ну так, на всякий случай?
— Нет, только запахи, — вежливо осклабился тот, действительно почти по-хищному, а затем сосредоточенно расстегнул на руке ремешок часов, стащил их с запястья привычным движением. Когда он стянул с себя ботинки, разношенный темно-синий свитер и штаны, оставшись только в тонкой нательной майке и нижнем белье, Ванька понадеялся, что его сердце не застучало так уж предательски громко, пусть скорее и от изумления, чем чего-то иного. Конечно, абстрактно он знал, что перед превращением на оборотне должен был остаться минимум одежды на теле, и то очень тонкой, иначе всё проходило непредсказуемо, и на обратном пути можно было обнаружить канувшие в небытие отдельные участки вещей — вернее, их возмутительное отсутствие на теле. Божецкий полагал, что это было как-то хитро связано с законом сохранения вещества и основными началами термодинамики, но в этих материях Ванька откровенно не был силен и экзамены вспоминал с ужасом.
Оставлять же минимум одежды Божецкий все же предпочитал, поскольку, как он обтекаемо выразился — никогда не знаешь, в каких условиях придется стремительно обратно становиться прямоходящим. И потому, лучше было подготовиться на такой случай, а «такие случаи», увы, случались куда чаще, чем того бы хотелось.
Божецкий мягко повел плечами, словно разминая их… за последующей стремительной, почти необузданной трансформацией живой материи Ванька следил, затаив дыхание.
Сергей Владимирович опустился на изменявшиеся на глазах тонкие лапы, мазнув когтями по половицам, и пружинисто припал к земле, словно придавленный невыносимой тяжестью; шерсть вздыбилась по загривку волной, прежде чем улечься.
Шакал поднялся, слегка покачнувшись, и встряхнулся, сердито фыркнул, а затем поведя ушами, настороженно обернулся в Ванькину сторону.
Зверь в мягком домашнем свете казался чем-то чужеродным и тревожащим, если честно, но, на Ванькин вкус — очень, почти непозволительно, красивым. С пропорциями, отличавшимися от волчьих, с крупными настороженно поднятыми ушами, серо-рыжей блестящей шерстью, пересыпанной сединой словно солью, и внимательными карими глазами, но не такими отстраненными, как у диких животных. Почти осмысленными, пожалуй.
Ванька прочистил горло, потом осторожно, не делая резких движений, поднялся на ноги и осторожно шагнул в сторону шакала. Тот едва заметно дернул хвостом — Ванька успокаивал себя тем, что тот хорошо его знает, раз спал больше десятка раз ночами в его кровати, — а потом вдруг отпрянул и вздыбил шерсть на загривке.
Ванька спохватился и торопливо вытащил кулон из-под тесного ворота клетчатой рубахи, а затем и вовсе снял и отложил на стол.
— Извините, — пробормотал Ванька.
К его секундному замешательству, животное — Сергей Владимирович? — кивнуло и само сделало несколько шагов навстречу, словно призывая наконец наладить контакт, когда исчезли досадные помехи. В конце концов, они неоднократно обсуждали, что Ваньке придется перед началом работы какое-то время провзаимодействовать со звериной ипостасью, чтобы та, менее осмысленная, чем человек, тоже стала полностью ему доверять.
Ванька осторожно, очень осторожно и очень медленно протянул руку и коснулся жесткой, словно слегка навощенной шакальей шерсти, мягко провел по ней пальцами, затем смелее, почесывая загривок и за ушами. Следивший за ними настороженными круглыми глазами оборотень вдруг прикрыл глаза и опустил стоявшие торчком уши, невольно подаваясь вперед, подставляясь под ласку. Он смешно жмурился и толкался во вторую ладонь крупным мокрым носом, словно домашний пёс, а не дикое хищное животное. Ваньке становилось неловко каждый раз, когда он осознавал, кому на самом деле сейчас чесал за ушком.
— Я не знаю, насколько вы сейчас можете меня понимать, — осторожно проговорил он через какое-то время, — но вы такой потрясающий. Спасибо вам за всё это.
Страница 29 из 41
