Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
147 мин, 40 сек 7087
Вишенкой на торте, конечно, стало то, что Ваньке довелось мрачно глядеть несколько вечеров подряд, как та откровенно клеилась к Божецкому. Сотрудница пыталась оживленно беседовать с ним за завтраком (после чего тот даже стал методично опаздывать к столу на неприличное время), вечером за своей работой присаживалась к нему поближе, преувеличенно деловито склонялась над записями, норовя случайно задеть его волосами. Ванька демонстративно в такие минуты растягивался на диване Сергея Владимировича с книжкой и никуда не уходил — валялся, положа ногу на ногу, громко шуршал страницами, порой вставал и по-хозяйски нагло и громко звеня посудой, наливал себе чаю. Иногда он понимал, что ведет себя откровенно по-идиотски, но перестать было тяжело. Хотя, иногда девица пыталась красноречиво испепелить его взглядом, и после такой откровенной наглости он полагал, что был в полном праве вести себя не лучше.
Божецкого же это всё, кажется, вполне забавляло. Он иногда вежливо и почти индифферентно отводил чужие волосы, заслонявшие ему очередную распечатку, а так оставался безучастным наблюдателем её старательных попыток. И Ванькину смешную ревность наверняка прекрасно видел — в это пугающее, как у маленького языческого божка, всеведение, Ванька не мог перестать верить.
Один раз он даже пожаловался Леночке, решив, что та и так уже давно видит ситуацию насквозь, и та бессовестно прыснула. Впрочем, конечно, это тоже уж была тайна мадридского двора — Лена и раньше пыталась откровенно не смеяться за завтраками, наблюдая за разыгрывавшимися страстями.
— Конкуренция, Вань, это всегда тяжело. Но что поделать, дамам надо уступать, — хихикнула она совершенно бесчеловечно, а потом преувеличенно сочувственно потрепала его по плечу, после чего тема была закрыта как бесконечно раздражающая.
Но за вычетом беспощадной жары и навязчивых сотрудников, заполнивших станцию — порой казалось, что их численный прирост в июле описывался самой что ни на есть классической мальтузианской моделью — жизнь становилась только лучше. Утром Ванька занимался своей научной работой, лениво ковыряя статьи и статистическую обработку данных, а днем обычно находил себе компанию из недавно приехавших студентов и магистров, с которыми можно было сыграть в волейбол на отшибе станции или сходить на часок к морю — одному ходить было как-то искусственно, что ли.
А ближе к вечеру, после достаточно раннего ужина они шли к Сергею Владимировичу — они, наконец, приступили к экспериментальной части.
Иногда тот ждал его уже в шакальем обличии — занавески на невысоких окошках плотно задернуты, дверь заперта — запасной ключ какое-то время назад окончательно перешел в Ванькину собственность — от незваных посетителей, но чаще они приходили вместе и тот перекидывался при Ваньке, почти без тени смущения, пусть на привыкание и потребовалось какое-то время. Впрочем, привыкать потребовалось обоим. Ванька в последние дни даже смог сделать некоторые заметки о процессах трансформации в ту и в другую сторону, чтобы дополнить субъективные отчеты Сергея Владимировича сторонними наблюдениями.
Они вместе прощупывали границы интеллектуальных способностей в шакальем обличии, смотрели на особенности процессов запоминания в обоих ипостасях; Сергей Владимирович очень забавно сердился, когда выяснилось, что в шакальей шкуре он не мог запомнить почти ни одного абстрактного слова; вернее, вроде как мог, но стоило вернуться в человеческую форму, как появлялись проблемы с тем, чтобы вспомнить хоть что-то.
— Эх, вам бы МРТ сделать, — однажды задумчиво, почти мечтательно протянул Ванька. — Интересно, что у вас там с корой больших полушарий? Со складчатостью коры? И с гиппокампом?
— Спасибо, что не трепанацию, — покосился на него Божецкий, продолжая что-то сосредоточенно записывать. У него, кстати, был неожиданно мелкий, кудреватый почерк, который Ванька ненавидел разбирать и потому часто вел записи сам.
— Да ладно вам ворчать, вам и самому наверняка интересно.
— Я бы, конечно, не отказался от парочки психофизиологов с их оборудованием, — кивнул тот. — Но есть вещи, которые мы пока и сами можем посмотреть.
Таких вещей и правда было предостаточно, но Ваньке все равно хотелось большего — пожалуй, это была та часть юношеского максимализма, которой он так и не смог в себе изжить.
В один из таких тихих, сосредоточенных вечеров, когда они засиделись особенно поздно — Ванька очень любил уходить уже по темноте, когда прохладный влажный воздух пах ночным морем, — Божецкий предложил сыграть перед сном быструю партию в шахматы. Играли в последние недели они нечасто, слишком много было работы, но Ванька чувствовал собственный прогресс — не так уж редко ему теперь удавалось свести партию в ничью. А то и выиграть — чем черт не шутит.
Ванька, кстати, заметил, что в те дни, когда Сергей Владимирович перекидывался в звериную форму, тот играл потом чуть хуже — но об этом своем наблюдении он пока сообщать не собирался. Должны же быть у него хоть какие-то козыри?
Божецкого же это всё, кажется, вполне забавляло. Он иногда вежливо и почти индифферентно отводил чужие волосы, заслонявшие ему очередную распечатку, а так оставался безучастным наблюдателем её старательных попыток. И Ванькину смешную ревность наверняка прекрасно видел — в это пугающее, как у маленького языческого божка, всеведение, Ванька не мог перестать верить.
Один раз он даже пожаловался Леночке, решив, что та и так уже давно видит ситуацию насквозь, и та бессовестно прыснула. Впрочем, конечно, это тоже уж была тайна мадридского двора — Лена и раньше пыталась откровенно не смеяться за завтраками, наблюдая за разыгрывавшимися страстями.
— Конкуренция, Вань, это всегда тяжело. Но что поделать, дамам надо уступать, — хихикнула она совершенно бесчеловечно, а потом преувеличенно сочувственно потрепала его по плечу, после чего тема была закрыта как бесконечно раздражающая.
Но за вычетом беспощадной жары и навязчивых сотрудников, заполнивших станцию — порой казалось, что их численный прирост в июле описывался самой что ни на есть классической мальтузианской моделью — жизнь становилась только лучше. Утром Ванька занимался своей научной работой, лениво ковыряя статьи и статистическую обработку данных, а днем обычно находил себе компанию из недавно приехавших студентов и магистров, с которыми можно было сыграть в волейбол на отшибе станции или сходить на часок к морю — одному ходить было как-то искусственно, что ли.
А ближе к вечеру, после достаточно раннего ужина они шли к Сергею Владимировичу — они, наконец, приступили к экспериментальной части.
Иногда тот ждал его уже в шакальем обличии — занавески на невысоких окошках плотно задернуты, дверь заперта — запасной ключ какое-то время назад окончательно перешел в Ванькину собственность — от незваных посетителей, но чаще они приходили вместе и тот перекидывался при Ваньке, почти без тени смущения, пусть на привыкание и потребовалось какое-то время. Впрочем, привыкать потребовалось обоим. Ванька в последние дни даже смог сделать некоторые заметки о процессах трансформации в ту и в другую сторону, чтобы дополнить субъективные отчеты Сергея Владимировича сторонними наблюдениями.
Они вместе прощупывали границы интеллектуальных способностей в шакальем обличии, смотрели на особенности процессов запоминания в обоих ипостасях; Сергей Владимирович очень забавно сердился, когда выяснилось, что в шакальей шкуре он не мог запомнить почти ни одного абстрактного слова; вернее, вроде как мог, но стоило вернуться в человеческую форму, как появлялись проблемы с тем, чтобы вспомнить хоть что-то.
— Эх, вам бы МРТ сделать, — однажды задумчиво, почти мечтательно протянул Ванька. — Интересно, что у вас там с корой больших полушарий? Со складчатостью коры? И с гиппокампом?
— Спасибо, что не трепанацию, — покосился на него Божецкий, продолжая что-то сосредоточенно записывать. У него, кстати, был неожиданно мелкий, кудреватый почерк, который Ванька ненавидел разбирать и потому часто вел записи сам.
— Да ладно вам ворчать, вам и самому наверняка интересно.
— Я бы, конечно, не отказался от парочки психофизиологов с их оборудованием, — кивнул тот. — Но есть вещи, которые мы пока и сами можем посмотреть.
Таких вещей и правда было предостаточно, но Ваньке все равно хотелось большего — пожалуй, это была та часть юношеского максимализма, которой он так и не смог в себе изжить.
В один из таких тихих, сосредоточенных вечеров, когда они засиделись особенно поздно — Ванька очень любил уходить уже по темноте, когда прохладный влажный воздух пах ночным морем, — Божецкий предложил сыграть перед сном быструю партию в шахматы. Играли в последние недели они нечасто, слишком много было работы, но Ванька чувствовал собственный прогресс — не так уж редко ему теперь удавалось свести партию в ничью. А то и выиграть — чем черт не шутит.
Ванька, кстати, заметил, что в те дни, когда Сергей Владимирович перекидывался в звериную форму, тот играл потом чуть хуже — но об этом своем наблюдении он пока сообщать не собирался. Должны же быть у него хоть какие-то козыри?
Страница 31 из 41
