Canis aureus

Пока он говорил, чувствуя, как слова не слушаются и словно разбегаются, Сергей Владимирович поднялся и неторопливо приблизился к нему, Ванька невольно напрягся и, наконец замолчал. Потому что всерьез поверил, что Божецкий мог бы — вот так мог бы, вот так просто. Предложить это всё вот так и принять его положительный ответ как нечто должное. Словно и правда — очень рациональным бы было решение пропустить все мелкие знаки внимания и постепенную притирку.

— Ты слишком много думаешь обо всем, — тихо покачал головой тот. — Иногда не надо нагромождать столько моральных сложностей.

— То есть, по-вашему, можно вот так, просто?

— Cur non, как было начертано у кого-то на гербе. Мне кажется, что в некоторых вопросах это неплохой подход и вполне себя оправдывает. Я, собственно, примерно таких сцен и хотел избежать своим прямым предложением, сделав все предельно прозрачным.

Ванька отошел и устало рухнул на продавленный диван, растер лицо руками.

— Не знаю, это как-то всё… слишком. Я просто хотел поработать с вами несколько месяцев, потому что вы занимаетесь важными для меня вещами, я дико вас уважаю уже несколько лет и я хотел почувствовать себя причастным к чему-то важному. Я хотел у вас научиться, чтобы потом когда-нибудь двинуться дальше, найти себя и свое место, понимаете? И я не уверен, что это… ну, не помешает, что оно ничего не испортит, и я не уверен, что… Да я вообще не в чем не уверен, — признал он. Иногда он чувствовал себя непозволительным мальчишкой в важных вещах, которые решительно не умел встретить со спокойным, взрослым достоинством.

— Заметно, — вздохнул Сергей Владимирович и мягко опустился рядом на диван, но сохраняя подчеркнуто вежливую дистанцию: мол, смотри, я на тебя не давлю и уважаю твои границы. Наверное, для животных понятие личных границ особенно значимо, краем сознания отметил Ванька, сосредоточенно разглядывая собственные разношенные кеды.

— Да и, — Ванька пожевал губами, — мне уезжать скоро, через какие-то полтора месяца. Ведь если я соглашусь, и это вдруг — вдруг — ничего не испортит, то это же еще хуже — вот как я тогда буду уезжать? Вы же не знаете, может, я привязчивый до ужаса, — он даже вскинул голову и посмотрел на него с вызовом. — Да точно привязчивый, я вам гарантирую. Представьте, буду названивать вам. Или вообще слать нетрезвые смски о том, как я страдаю. Брр, — он передернулся, а потом невольно рассмеялся, представив картину.

Божецкий усмехнулся и мягко потрепал его по отросшим за лето белобрысым волосам.

— Беспокойный ты. Нашел столько трагедий, которые ещё не случились и могут не случиться, а ты уже волнуешься. Мы легко можем договориться, что этого разговора не происходило, только и всего. Я просто внес конструктивное предложение, способное снять некоторое количество проблем, его спокойно можно отвергнуть. А можем и не отвергнуть, и поверь, я постараюсь сделать так, чтобы ничего, как ты говоришь, «не испортилось».

Ваньке хотелось вместо ответа просто ткнуться носом в теплое плечо, до которого сейчас было всего ничего, закрыть глаза и сделать вид, будто он дал ответ. Вместо этого он сказал только отвратительное, сухое, заезженное до ужаса:

— Скорее всего, нет, но мне надо все осмыслить.

Уже когда он это говорил, ему казалось, что он сделал большую глупость.

Спал Ванька на удивление глухим, тяжелым сном почти без сновидений — или, по крайней мере, их не запомнил.

После завтрака он сбежал на речку, посчитав, что час-другой бездумных водных процедур — а если повезет, то еще и в компании русалки, которая последние недели то и дело рвалась обсудить последние прочитанные ей фантастические романы и требовала разъяснений, — был неплохим способом эскапизма. Впрочем, Ванька сам не слишком понял как, но в итоге он рассказал Мстиславе обо всём, а та, вытянув из него, слово за слово, всю историю, хрипловато расхохоталась вместо проявления какого бы то ни было участия или дружеского сочувствия.

— Ничего смешного, — возмутился Ванька. — Я вообще не представляю, как этот человек существует.

— Может я тебе сейчас, добрый молодец, — улыбнулась бледными губами она, — глаза-то открою, да только он же вообще с людьми почти не знается и знаться не желает. Ты чего ждешь, речей всяких возвышенных? Я удивлена, что он вообще тебе что-то сказал, а не оставил все как есть. Мол, само перемелется как-нибудь.

— То есть, я еще и благодарен должен быть? — скорее уже по инерции продолжил возмущаться он, но всерьез уже не то что не злился — и вовсе считал, что сам вчера перегнул палку и отреагировал слишком сильно. Развел задушевные разговоры в обостренном сослагательном наклонении, ужас.

— Ты послушай, — сказала Мстислава тихо, придержав его ледяными пальцами за предплечье, и даже оглянулась по сторонам. — Ты человек хороший, а от Сережи тебе таких откровений годами ждать, так что я тебе сама кое-что расскажу. Только — ни слова, я тебе это не чтобы ты языком чесал говорю, а чтобы ты глупостей не наделал и вообще понял.

— Так-так?